Что же касается циркулировавших историй, их было великое множество. Возьмем, например, одну из них, якобы написанную самой Фрит, из памфлета «Жизнь и смерть миссис Мэри Фрит, более известной как Молль-Карманница», опубликованного в 1662 году, через тридцать лет после ее смерти. Это история о пари с еще одной колоритной фигурой, коневодом Вильямом Бэнксом. Его лошадь по имени Марокко умела выполнять множество трюков, в частности, могла подняться по длинной лестнице на крышу собора Святого Павла. По словам Мэри Фрит, Бэнкс поставил двадцать фунтов на то, что она не сможет проехать по городу на Марокко, переодевшись мужчиной. Все якобы шло хорошо до тех пор, пока она не добралась до Бишопсгейта:
Когда я проезжала под воротами, подлая торговка апельсинами узнала меня, и едва я проехала мимо, она закричала «Молль-Карманница едет верхом!», и все прохожие и лавочники закричали и завыли словно безумные, и крики их сводились к следующему: «Спускайся и не позорь женщин, или мы сами тебя стащим». Я не знала, что мне делать, но вспомнила, что чуть дальше находится продовольственная лавка, которую держал мой друг, так что пришпорила лошадь и поспешила туда, но за мною последовала толпа, которая не прекращала поносить меня, хотя более трезвые из них лишь смеялись и весело болтали о приключении.
К сожалению, даты здесь не сходятся. Бэнкс и его лошадь Марокко уехали из Англии в 1601 году. Мэри родилась либо в 1584, либо в 1589 году (даты приводятся разные), и хотя первые проблемы с законом у нее возникли уже в 1600-м, несколько лет после этого она оставалась довольно малоизвестной фигурой. Возможно, эпизод с толпой, который выглядит вполне реалистично, случился в более позднее время.
Итак, вот самая знаменитая англичанка, носившая мужскую одежду. После спектаклей она превратилась в персонажа баллад, поэм и моральных возмущений, и ее не забывали еще несколько поколений. Если кто-то и ощутил на себе полный вес общественного неодобрения «неправильной одеждой», так это Мэри. После судебного разбирательства она подверглась публичному унижению, а затем, уже на склоне лет, некоторое время лежала в госпитале Святой Марии Вифлеемской (Бедламе) с диагнозом «безумие», который мог быть связан и с ее вкусами в одежде. Как к ней относились на улицах Лондона, мы не знаем. Когда я читаю рассказы о ее характере, мне она представляется воинственной и дерзкой – как раз такое поведение развивается, если вас регулярно задирают, – но это лишь мои собственные предположения.
Мэри была не единственной, кого отдали под суд за «неправильную одежду». Таких процессов было очень мало, а строгих наказаний, подобных публичному ритуалу унижения, точно таких же, каким подвергали за супружескую измену или другие моральные преступления, – еще меньше. Обычно судебное разбирательство заканчивалось небольшим штрафом и обещанием больше никогда так не делать. Большинство подобных дел заводились из-за единичных случаев трансвестизма в рамках увеселений и традиционных шумных игр и празднеств, а не из-за образа жизни.
Историк Дэвид Кресси приводит довольно необычное и интересное дело о мужчине, переодетом в женскую одежду, в 1633 году в Тью-Магне, графство Оксфордшир. Томас Салмон, согласно показаниям свидетелей, оделся в женское платье, чтобы принять участие в традиционном чисто женском мероприятии – собрании в родильной комнате после успешного разрешения от бремени. То был потенциально очень неприятный инцидент, нарушавший несколько серьезных общественных табу. Мало того, что с амвонов постоянно грохотали проповеди о том, как это плохо – носить неподобающую своему полу одежду: деторождение и все связанные с ним практики, обычаи и обслуживающий персонал были чисто женским делом. Мужчин, даже новоиспеченного отца, к нему не подпускали. Эта структура была настолько жесткой, что даже если младенец, родившийся живым, выглядел очень слабым и вот-вот должен был умереть, к нему не подпускали мужчину-священника, чтобы провести обряд крещения. А вот это дело очень серьезное: считалось, что младенца не пустят в рай, если он не будет принят в лоно христианства. Из-за этого Церковь дала акушеркам уникальные полномочия среди женщин: они имели право проводить упрощенный обряд крещения. Представьте, насколько сильнодействующим был запрет мужчинам появляться в родильной комнате, если в культуре, которая всячески подчеркивала, что священником может быть только мужчина, пришлось пойти на такой компромисс.
В Тью-Магне преступник, Томас Салмон, был слугой в доме акушерки; его подговорила, переодела и позвала с собой невестка акушерки, Елизавета Флетчер. Томас, как нам сообщают, был «молод» – но насколько молод, мы так и не узнали. Большинству слуг было от четырнадцати до двадцати шести лет, так что, возможно, он был подростком. Судя по всему, Томаса довольно хорошо замаскировали под женщину, потому что распознали его далеко не сразу. В своих показаниях в суде акушерка сказала, что, лишь узнав одежду, принадлежавшую своей невестке, она пригляделась внимательнее. Родильные комнаты обычно были довольно темными и тусклыми, потому что считалось, что зрение роженицы и младенца ослаблено и им требуется тепло и темнота, чтобы восстановиться от тяжелого процесса родов; тем не менее Салмона, судя по всему, довольно тщательно наряжали в женское убранство. Томас носил одежду несколько часов, но в родовой комнате пробыл совсем недолго. Согласно показаниям невестки, они «собирались просто повеселиться»; сам Томас заявил, что просто хотел побывать на вечеринке. Суд, судя по всему, согласился, что это была шутка, пусть и очень безвкусная, и Томас отделался лишь публичным покаянием.
Были и другие, пожалуй, не такие странные случаи дурачества с переодеванием, которые иногда тоже доходили до суда: люди заходили слишком далеко, посягая на священное пространство или время или задевая чувства уязвимых групп. Есть сообщения и о проститутках, переодевавшихся в мужскую одежду, чтобы соблазнить клиентов чем-нибудь экзотическим. И, конечно, нельзя забывать о всевозможных публичных действах – от постановок «Короля Лира» в театре до танцев-моррис, где мужчины, одетые в женское платье, были обычным делом. Моралисты наперебой спешили в печать, чтобы осудить все эти ужасы. «Женская одежда, надетая на мужчину, сильно изменяет его, заставляя думать по-женски», – заявлял академик и священник Джон Рейнольдс. Томас Бирд считал, что мужчины, одевающиеся подобным образом, становятся «похотливыми и женственными», а сатирик Стивен Госсон не скрывал своего неодобрения, написав следующие строки: «Демонстрировать нам одежду, принадлежащую другому полу, – это обман и фальсификация, противоречащие словам Божьим». Люди возражали против «неправильной одежды» по весьма разнообразным, хотя и связанным между собой причинам: одеваться в одежду не своего пола прямо запрещено; это слишком возбуждает; это пробуждает запретные сексуальные чувства; это лишает мужчину мужества, силы и энергии; это жульничество и обман; наконец, это переворачивает естественный порядок общества. Но, с другой стороны, переодевания оставались неотъемлемой частью традиционных розыгрышей и увеселений, в частности майских игрищ.
Мэри Фрит, «Ревущая девушка», описывается как одетая в дублет и брюки, но, если внимательнее прислушаться к праведным речам самопровозглашенных стражей морали, то окажется, что не обязательно надевать столько «чужой» одежды, чтобы навлечь на себя их гнев. Иногда достаточно просто сменить шляпу. Именно шляпы особенно раздражали короля Якова, когда он призвал священников читать проповеди против женского трансвестизма. «Широкополые шляпы, остроконечные дублеты, коротко стриженные волосы, стилеты и кинжалы на поясах и прочие подобные безделушки» – вот что его беспокоило в первую очередь, причем все эти предметы обычно носились вместе с длинными юбками. Больше всего королю не нравилось не собственно переодевание, а «мужественная» интерпретация женской одежды.
Мужественная женщина и женственный мужчина. Женщина носит башмаки со шпорами и кинжал в добавление к мужской шляпе, коротко остриженным волосам и юбке; «женственность» мужчины проявляется в том, что он выставляет себя глупцом, играя в детские игрушки (волан и ракетку)
В 1570-х годах, когда появились первые тексты о «насмешке над Божьими законами», комментаторов в основном возмущало использование пуговиц. Женская одежда до того времени держалась в основном на шнурках (реже – на крючках), а чтобы скреплять слои ткани и отдельные предметы одежды, применялось множество булавок. Пуговицы пришивали только к мужской одежде. Они стали модными аксессуарами – по сути, мужским эквивалентом украшений. Были пуговицы, красиво обшитые шелковыми нитями, пуговицы с кисточками, пуговицы ярких и контрастных цветов, самых разнообразных размеров и форм, пуговицы золотые, серебряные и даже украшенные драгоценными камнями. Богатые модники обшивали пуговицами передние части дублетов и манжеты. Меня лично не удивляет, что некоторые женщины (в том числе и королева Елизавета) решили перенять эту моду. Пуговицы обычно пришивали к дублетам, так что вскоре появилась женская версия этой одежды.
Женские дублеты были облегающими, с высокими воротниками, так что впереди оставалось немало места для пуговиц. Рукава к ним делали в разных стилях: в 1570-х они были обтягивающими, но в 1580-х стали большими и пухлыми выше локтя, затем суживаясь к запястью, которое украшалось (пусть и не всегда) дополнительными пуговицами. Мужские и женские дублеты той эпохи были похожи: высокий воротник, талия и, конечно же, пуговицы; и те и другие шились по индивидуальному заказу, их конструкция тщательно просчитывалась, но все-таки совершенно одинаковыми они не были – хотя бы потому, что форма туловища у мужчин и женщин различалась. Рукава тоже были разными, равно как и вышитые узоры, которые делились на «мужские» и «женские». Определенные пересечения были, но все же мужской и женский дублеты заметно отличались друг от друга.
В 1590-х годах среди горожанок популярность стали набирать мужские шляпы. Опять-таки они скорее были «вдохновлены» мужскими моделями, а не полностью их копировали, а носились они в сочетании с более женственным льняным чепцом. Поначалу женщины носили миниатюрные «мужские» фетровые шляпы, закрепленные на чепцах набекрень – сразу узнаваемая веселая, даже в чем-то дерзкая манера. Позже шляпы, как и у мужчин, стали увеличиваться в размерах, и их носили уже прямо, так что они почти полностью скрывали надетый под ними чепец – по крайней мере спереди.