Банды, состоящие из богатеньких «мажоров», были чисто лондонским явлением. Только в столице жило столько богатеев-бездельников. О маленьких группках бесчинствующих подмастерьев довольно часто упоминают в записях больших и малых городов, в том числе и Лондона, но их деятельность обычно была кратковременной – вспышки хулиганства сменялись длительными периодами покоя. А вот у членов «Проклятой шайки» или «Tytere tue» не было никаких мастерских, в которые надо возвращаться, да и старшие за ними присматривали не слишком тщательно.
С началом войны все изменилось. Молодые богатые бездельники неожиданно обнаружили новую возможность для реализации своей склонности к насилию, а после начала гражданской междоусобицы появились совершенно новые группы, которым можно было присягнуть на верность.
Август 1642 года. Король воюет с парламентом, Ирландия залита кровью, бои в Англии становятся все интенсивнее, а сержант Нехемия Вартон пишет домой своему бывшему хозяину, купцу Джорджу Виллингему: «Каждый день наши солдаты посещают дома папистов и конфискуют у них мясо и деньги; они забирают большие буханки хлеба и головки сыра и торжествующе несут их на остриях шпаг». И это не изолированный инцидент. Вымогательство еды и денег под угрозой холодного оружия было одним из уродливых явлений Гражданской войны. В сравнении с ужасами битвы это, конечно, смотрелось довольно мелко, но конкретно эта форма сомнительного поведения распространилась очень широко. Иногда грабежами занимались даже по прямому приказу военных командиров. «Во вторник наши солдаты по приказу его превосходительства прошли [7?] миль до дома с[э]ра Вильяма Рассельса и разграбили его, оставив голые стены». В других случаях причиной была скорее враждебность к религиозным и политическим взглядам мирных жителей, с которыми встречались солдаты. «В четверг, 26 августа, наши солдаты разграбили дом одного злодея в Сити». Иногда это делалось просто для того, чтобы добыть еды (или чуть более хорошей еды), потому что цепочки поставок часто работали очень плохо, да и жалованье задерживали. Солдатам из полка Нехемии особенно нравилась оленина, так что они при каждом удобном случае грабили оленьи заповедники. Ну и конечно, гражданское население можно было грабить и терроризировать просто потому, что вы могли.
Военное время пестрит рассказами об ужасных деяниях с обеих сторон; одни сейчас напоминают безосновательную пропаганду, другие же звучат до ужасного правдоподобно: хаос действительно заставляет людей проявлять худшие качества
В сохранившихся записях мы находим много свидетельств того, как солдаты грабили дома людей с такими же, как у них, религиозными и политическими взглядами, и ломали и уничтожали то, что не могли забрать. Вильям Принн, например, был известным пуританином и страстным сторонником парламента, тем не менее тридцать солдат-парламентаристов явились в его дом в Суэйнсвике (Бат), «перелезли через забор, выбили мне дверь, избили моих слуг и работников без какой-либо причины, потом пригрозили мне шпагами». Они забрали в доме всю одежду, выпили все пиво, бросили всю еду собакам, разбили все чашки и тарелки, а потом заставили женщин постирать их вещи и потребовали денег. Бывали случаи, когда солдаты подчистую вырезали целые отары овец, оставляя их трупы гнить. Они разбивали и сжигали мебель, хотя рядом лежали отличные вязанки дров, разбивали бочки с пивом и вином, и напитки просто разливались по земле, бросали матрасы в грязные пруды и так далее. Оправдания обычно были довольно хлипкие: солдаты утверждали, что их жертвы были папистами или «злодеями», не приводя почти никаких доказательств. «Мы все отвратительные грабители, – писал полковник Артур Гудвин, губернатор Эйлсбери от парламентаристов. – Мне стыдно смотреть честным людям в лицо». Он говорил правду: четыре из каждых пяти домов в Эйлсбери были разграблены, несмотря на то что город был известен своими симпатиями к парламенту.
Под конец конфликта особенно неприглядную репутацию приобрели роялисты. Вот типичный рассказ: «Большой отряд кавалеров прибыл в Чиппинг-Нортон, где был расквартирован, а уходя, они продемонстрировали свою беспристрастность (хотя в городе был лишь один круглоголовый), разграбив все дома и забрав все, что представляло хоть какую-то ценность». Многие, впрочем, вообще не видели разницы между кавалерами и круглоголовыми. В одной строфе баллады «Жалоба жителя Сомерсета» говорится:
У Иза было шесть быков,
Угнали их круглоголовые,
Такие вот они разбойники.
А у меня было шесть коней,
И их забрали кавалеры,
Видит бог, хоть в этом они согласны.
На одной из самых продаваемых ксилографий того времени изображен солдат не в доспехах и с оружием, а одетый в награбленное. Был даже специальный термин «straggler» («бродяга»), обозначавший человека, который, притворяясь солдатом, разгуливал по деревням и терроризировал мирных жителей, заставляя их отдавать ему свое имущество.
Солдат, каким его видели люди, уставшие от войны
В войну, как и всегда, люди проявляли свои самые неприглядные качества, а идеальным инструментом для таких грабежей стали шпаги. Шестнадцатифутовые пики в домашней обстановке были бесполезны, да и с мушкетами в замкнутом пространстве и при быстро меняющейся обстановке возникали проблемы (по современным стандартам они были очень тяжелыми и медленно заряжались), а вот шпага в руке – это непосредственная угроза.
Когда война закончилась, многие вернулись к прежним выходкам. «Едва война в Англии завершилась, большая компания офицеров и солдат, уволенных со службы, отправилась в знаменитый город Лондон в надежде, что начнутся новые проблемы и они смогут их решить тем же сомнительным образом, что и в армии, но, не найдя там топлива для своих желаний, они стали думать, как бы заработать на жизнь хитростью». Так начинался памфлет 1652 года под названием «Примечательная и приятная история о знаменитых рыцарях клинка, известных как Гекторы». В памфлете описывались ритуалы, церемонии посвящения и шумные, часто жестокие эскапады банды разбойников, которые отказались возвращаться к респектабельной жизни. «Все, что я могу сказать об их образе жизни, – то, что состоит он в основном из жульничества и обмана, азартных игр, заманивания, сутенерства, проституции, ругани и пьянства, а более благородные занимаются грабежом», – продолжает наш памфлетист.
Заметьте: именно дворяне, «более благородные», занимаются грабежом. К шпагам в качестве инструментов запугивания присоединились пистолеты. Многие джентльмены, в частности кавалеристы, купили пистолеты и научились применять их на поле боя. Кроме того, многие отработали высокое искусство грабежа и вымогательства по всей стране и обнаружили, что пистолеты особенно эффективны при верховой езде. Подобные навыки так просто не забываются. Джон Эвелин называл «Гекторов» «идеальными дебоширами» и обвинял их в том, что они пьют кровь. Это обвинение, похоже, происходит из печально знаменитого сенсационного рассказа о группе побежденных роялистов в Беркшире, опубликованного в мае 1650 года в «Идеальном ежедневнике». Они якобы решили выпить за здоровье короля собственной крови и сделали это, надрезав собственные ягодицы. Лондонские «Гекторы» подобным не занимались, но Эвелин считал, что они вполне могут что-нибудь такое выкинуть. Расхаживая по улицам, запугивая горожан, громко и публично предаваясь практически всем известным формам плохого поведения, эта банда быстро приобрела печальную известность.
В городе они часто занимались «обчищениями» («scowering»): приходили толпой в таверну или пивную, выгоняли всех присутствующих, ели и пили до отвала и уходили, не расплатившись; останавливались они только для того, чтобы избить кого-нибудь, кто им не понравился с виду. Они были настолько хорошо известны, что слово «Hector» даже превратилось в глагол, означающий «запугивать, задирать или громко кричать на кого-либо».
С окончанием нашего периода эти лондонские высокородные банды разделились, превратившись в два страшнейших бича конца XVII – начала XVIII века: представители самых высоких аристократических родов превратились в распутников, потакающих всем своим порокам и страдающим от сифилиса, а менее богатых ждала короткая и жестокая жизнь джентльмена-разбойника с большой дороги.
Совершенно ясно, что проявления насилия со временем менялись в манере и направленности, но при этом они были крепко завязаны на пол и общественное положение. Насилие, конечно, считалось чем-то плохим и противоречащим общественным нормам, и, наверное, целый лес срубили под бумагу, на которой печатались обличительные речи в адрес лихих ребят, драчунов, дуэлянтов, мародеров и «Гекторов», но большинство из тех, кто предавался незаконному насилию, на самом деле подчинялись определенному набору неписаных правил. Самым главным из этих правил было то, что драки – это чисто мужское дело; женщины дрались намного реже и в основном сразу вцеплялись друг дружке в лицо и вырывали волосы. Когда дрались мужчины, они придерживались определенных стилей и использовали оружие, считавшееся подходящим для их общественного положения и подчеркивавшее их храбрость и мужественность. Джентльмены дрались на рапирах, простолюдины – на посохах и сельскохозяйственных инструментах, ливрейные слуги – на мечах и щитах. Быстрое и немедленное насилие применялось для защиты репутации обычного человека, а вот аристократы вызывали друг друга на запланированные заранее, формализованные дуэли.
Глава пятая. Отвратительные привычки
Давайте ненадолго уйдем с улицы и посмотрим, что происходит в домашней или полудомашней обстановке. Драки, крики, неприличные жесты и насмешки, конечно, наблюдаются и в домашней обстановке, но в общественных местах они намного заметнее; личные привычки, напротив, куда более удобно наблюдать в замкнутом пространстве. Дом, где можно зажать кого-нибудь в комнате, – лучшее место для демонстрации всех этих раздражающих мелких привычек, ляпсусов и повторяющихся движений. На улице можно притвориться, что вы не заметили, как проходящий мимо джентльмен почесывает свои гениталии, а вот в пабе, в гостях у друзей или в вашем собственном доме окружающим куда труднее будет выдержать ваше поведение. Воздействие усиливается и из-за близости окружающих, и из-за подразумеваемой интимности обстановки.