Нельзя нас назвать пьяницами,
Пока мы ведем себя хорошо,
Будем пить, но останемся цивильными.
Быть «цивильным» – вот ключ. Само по себе употребление алкоголя – не плохое поведение; пока вы следуете правилам приличия, то есть не демонстрируете окружающим свои телесные жидкости или что-нибудь совсем интимное, вы ведете себя хорошо. Если вы контролируете себя, вы «хороший человек», а вот если не можете или не хотите, то ваше пьянство отвратительно.
До сих пор мы говорили только о мужчинах-пьяницах. Однако женщины, естественно, тоже напивались вдосталь. Елизавета Кларк, в девичестве Киффин, – особенно характерный пример. Она жила в приходе Миддл, графство Шропшир, во второй половине XVII века, и Ричард Гау, один из соседей, рассказывает, как однажды вечером ее муж Фрэнсис «пошел за ней в пивную очень темной ночью, но она, не желая возвращаться, притворилась, что на улице так темно, что она ничего не видит; он сказал, что отведет ее за руку, и они прошли половину дороги до дома, и тогда она притворилась, что потеряла туфлю, и едва он отпустил ее руку и стал шарить в поисках туфли, она убежала обратно в пивную, заперла дверь и так и не пришла домой». Елизавета была не единственной в деревне любительницей выпить. Джудит Даунтон «ежедневно ходила в пивную», где «проматывала имущество мужа так быстро, что это казалось невероятным». Вильям и Джудит Кроссы были настоящей семейной командой, оба «одержимые привычкой к пьянству», и тоже очень быстро растратили все свои деньги.
Пивные и пьянство были доступны не только мужской половине населения, тем не менее есть свидетельства, что к женскому пьянству относились менее терпимо, чем к мужскому. Немецкий путешественник Томас Платтер удивился, что женщинам вообще разрешают публично пить, отметив, что «особенно любопытно то, что женщины, как и мужчины, а то и чаще них, ходят в таверны и пивные для удовольствия. Они считают большой честью, если их возьмут туда и угостят вином с сахаром; а если пригласят только одну женщину, она приведет с собой еще трех или четырех, и они будут весело произносить тосты в честь друг дружки». Отметим, что женщин «приглашают» в таверны, и это считается своеобразным подарком. Если посмотреть на одну из весьма немногочисленных баллад, прославляющих женскую дружбу в пивной, то мы увидим в них похожий тон: там говорится, что подобные собрания допустимы, но с определенными оговорками.
Так выпьем же за наше здоровье,
Сегодня нам будет весело:
Вчера наши мужья ушли на всю ночь,
А сегодня мы придем домой, когда захотим.
Выпьем теплого вина с сахаром —
Видите, сегодня холодно?
И давайте тратить деньги не считая —
Мы так редко собираемся вместе.
Эта баллада под названием «Четыре остроумные сплетницы, склонные к веселью» (ок. 1630) – довольно-таки дерзкая вещица, полная отговорок. Историк Аманда Флезер в своей книге Gender and Space in Early Modern England («Гендер и пространство в Англии начала Нового времени») проанализировала упоминания людей, присутствующих в пивных, в судебных делах Эссекса и обнаружила, что женщин среди них было 36 процентов, – так что можно сказать, что поход в пивную для женщины считался совершенно нормальным, допустимым поведением. Впрочем, игнорировать различные оговорки и ограничения для пьющих женщин тоже нельзя. Дело Джейн Бун, Анны Мельбурн и Елизаветы Багг, собравшихся в лондонской таверне в 1631 году, – хорошее напоминание о действовавших двойных стандартах. Три одинокие женщины спокойно выпили «жженого вина» (ферментированного вина вроде бренди), затем пошли к владельцу заведения и попытались расплатиться. Тот был в ярости и заявил, что слуга вообще не должен был их обслуживать и что они не должны больше здесь появляться никогда. Елизавета запротестовала, сказав, что они вполне могут расплатиться за выпитое, но трактирщик в ответ назвал ее «шлюхой» («jade») и добавил, что «все, кто с тобой пришли, тоже шлюхи».
А что насчет отказа от выпивки? Мы уже встречались с важной в данном случае концепцией: «за здравие» («a health to…»). Пить «за здравие» было так или иначе обязательным для всех. Когда кто-то (обычно мужчина) вставал, поднимал бокал и произносил волшебные слова, все остальные мужчины обязаны были выпить. Проповедник Томас Томпсон, похоже, однажды обидел целую комнату, отказавшись пить. В одной из своих проповедей 1612 года он всячески ругает этот обычай, но дело там явно еще и в каком-то личном дискомфорте: он говорит, что человека, который отказывается пить, «не считают хорошим малым и обзывают подкаблучником или пуританином».
В правление Генриха VIII обычай был довольно невинным: за здравие (обычно короля и/или хозяина дома) пили один или, может быть, два раза на каком-нибудь празднике или другом важном мероприятии, но вот к тому времени, как в 1625 году на трон взошел Карл I, он получил куда более широкое распространение. За здравие пили все кому не лень. «Веселые парни» из одной баллады по очереди пьют за здоровье каждого из них в пивной: «Вот, честный Джон, я пью за тебя, за Уилла и за Томаса». В другой балладе была строчка «За тебя, добрый Гарри»; она звучала рефреном после каждого куплета, и в этот момент нужно было пить (а куплетов было больше двадцати). И похоже, просто глотком «для приличия» было не отделаться. «Каким позором было для человека оставить каплю на дне кружки! Каким оскорблением было для компании не пожелать здоровья всем и каждому!», а уж пропустить пару заздравных тостов было «величайшим неуважением и оскорблением, какое можно было нанести персоне, за здравие которой пили», – отмечает Клемент Эллис в 1660 году, добавляя, что за такое дело могли даже вызвать на дуэль.
Обязательность была одним из главнейших аспектов заздравных тостов. После того как ритуал начинался, отказаться не было уже никакой возможности. Для тех, кто хотел повеселиться, это было как раз весьма кстати. Предложите тост, и вашему приятелю на другом конце стола, который уже ерзает в кресле и говорит, что с утра надо на работу, придется задержаться чуть подольше. Еще пара тостов, и он уже не сможет трезво оценить последствия своих действий. Заздравные тосты удерживали группы вместе, превращая простые встречи, чтобы пропустить пинту под конец дня, в затяжные, длившиеся до ночи попойки. Ричард Янг в 1654 году писал именно об этом и был явно не рад. «Они завлекают людей за стол, а потом сначала пьют за здоровье такого-то, потом – за здоровье такой-то, моей супруги, потом за здоровье всех супруг по очереди, потом за какого-нибудь лорда или леди, потом за хозяина, за судью, за капитана, за командира и так далее, и уже не могут остановиться».
Кроме того, тосты служили своеобразным «социальным клеем», публичным обменом любезностями: этикет попойки требовал, чтобы тот, кому вы посвятили комплимент, в ответ сделал такой же комплимент. Формальные, шаблонные комплименты помогали быстро найти общий язык даже малознакомым людям. В этих рамках могли без особых трудностей и неловкости общаться представители разных классов – и это весьма беспокоило нескольких комментаторов-джентльменов, в том числе Клемента Эллиса.
Когда роялисты стали проигрывать Гражданскую войну, заздравные тосты стали политическими. Тост «За здравие короля (или королевы)» всегда был одним из самых распространенных, но в тот исторический момент он приобрел совсем иное значение. В 1640–50-х годах тост за монарха был политическим заявлением – вы в открытую заявляли, что поддерживаете короля; многие считали подобное подстрекательством или даже государственной изменой. Но, с другой стороны, тост был простым и традиционным действием, и его можно было произнести где угодно. То была форма протеста, доступная любому человеку, независимо от общественного положения и жизненных обстоятельств. Вы могли выпить за здравие короля тихо, в компании надежных людей, или громко выкрикнуть тост в публичной пивной, произнести его печальным и разочарованным тоном или же, напротив, с надеждой и дерзостью.
К концу 1640-х годов подобные «политические» тосты попали даже в печать – в сборниках баллад появилось немало роялистских застольных песен. Одной из первых стала «За здоровье придворного», и начиналась она так: «Come boyes fill us a Bumper, / wel make the nation Roare» («Давайте, ребята, налейте нам кружку, и вся страна взревет»). В песне призывали «пить до дна за короля» («a Brimmer to the King»), а в этих строках политическая природа песни особенно очевидна:
Мы парни в самом деле верные,
Карлу желаем всего наилучшего,
Мы знаем, что его кровь королевская,
И его имя никогда не падет.
Просто прославлять Карла автору оказалось мало: в балладе еще и поливают грязью парламент и самых заметных его сторонников. Подозреваю, строчку «Pox on Phanaticks» («Пусть оспой болеют фанатики») исполнители кричали с особым удовольствием.
Была, конечно, и определенная опасность. В очень многих случаях у людей возникали проблемы из-за тостов за здравие короля. В пивной «Красный лев» на главной улице Бристоля, например, в 1649 году состоялась большая драка после того, как группа солдат-парламентаристов услышала тост за здравие Карла и маркиза Ормонда. В драке погибло два человека. За короля пило столько народу, и это иной раз приводило к таким беспорядкам, что в 1654 году парламент решил вообще запретить любые тосты за здравие, после чего поэт Александр Браун написал:
Они проголосовали, и нам теперь
Нельзя вообще пить за здравие,
Ни за короля, ни за Содружество,
Что ж – теперь мы будем делать это тайно.
Впрочем, скрытность, судя по всему, была вовсе не обязательной: даже после запрета появлялись все новые заздравные баллады, да и людей, у которых из-за таких тостов возникали проблемы, тоже меньше не стало.
Итак, пить или не пить? И так и этак вы обязательно кого-то разозлите. Либо оскорбите физические чувства людей, обмочившись или проблевавшись, либо их моральные принципы, заставив их к вам присоединиться. Тяжкий грех против добрососедства – отказаться пить, или задеть чьи-либо политические взгляды заздравным тостом, или просто встать и уйти в середине пирушки. Вы можете подорвать чужую репутацию, заклеймив человека пьяницей, если он пьет, или подкаблучником, если не пьет. В общем, почва весьма плодородная.