Юлий II умер в 1513 г. Последние семь лет своей жизни Рафаэль работал при Льве X из дома Медичи, сыне Лоренцо Великолепного. Новый папа был прямой противоположностью своему суровому и воинственному предшественнику, и мы лучше всего можем судить об этом по его знаменитому портрету кисти Рафаэля (Флоренция, Уффици). Льву X принадлежит следующее признание: «Будем наслаждаться папством, раз бог дал его нам». И вот Рафаэль показал этого папу дородным и холеным эпикурейцем, сидящим с лупой в руке перед книгой, украшенной драгоценными миниатюрами. Лев X был большим любителем редких книг и красивых вещей, он покровительствовал художникам и сам занимался музыкой и изящной словесностью. Наибольший расцвет искусств и наук в Риме совпадает с его правлением. При нем Рафаэль начал работать над восстановлением древнего Рима.
Но восстановить Рим в былом величии Рафаэлю не было дано.
Мы уже знаем о его преждевременной смерти. А семь лет спустя, в 1527 г., Рим был разграблен новыми варварами - немецкой и испанской солдатней императора Карла V. Рафаэль не был также свидетелем вскоре наступившей церковно-феодальной реакции, восставшей против идеалов гуманизма.
Последняя картина Рафаэля «Преображение» (Рим, Ватиканская пинакотека) являет черты некоторой выспренности и чрезмерной изощренности в развитии контрастов. Наступала новая эпоха, Высокое Возрождение клонилось к закату.
Вместе с Браманте…
Та величественная, торжественная архитектура, которую Рафаэль населил мудрецами древности, та грандиозная анфилада вглубь уходящих арочных пролетов, что составляет такую же неотъемлемую часть «Афинской школы», как и изображенные на фреске фигуры, - это, конечно, апофеоз архитектуры Высокого Возрождения, ее духа и наивысших устремлений.
Существует предположение, что эта могучая архитектурная фантазия была навеяна Рафаэлю проектом римского собора св. Петра, над которым тогда работал великий Браманте, его старший друг и земляк, ибо он тоже был родом из Урбино. Как бы то ни было, духовная близость Браманте и Рафаэля не подлежит сомнению, и если Браманте следует признать гениальным зодчим Высокого Возрождения, то Рафаэль только потому отстает от него, что архитектура (им создано лишь несколько храмовых и дворцовых построек) не была его главным искусством [1].
[1 Браманте был также замечательным живописцем, но, в отличие от Рафаэля, гений его выявился полнее всего в архитектуре.]
Творчество Браманте утвердило на многие десятилетия общее направление зодчества Высокого Возрождения. Его роль в архитектуре была не меньшей, чем Брунеллески в предыдущем столетии.
Зодчество чинквеченто «сдерживает радостную подвижность Раннего Возрождения и превращает ее в размеренный шаг», - пишет Вельфлин. Исчезает мелькающее разнообразие деталей, выбор немногих крупных фигур повышает покойную внушительность целого. Знаменитое римское палаццо Канчел-лерия (где разместилась папская канцелярия), в завершении постройки которого участвовал Браманте, знаменует торжество стены над ордером: именно стройная громада стены создает величавую замкнутость огромного фасада. А в совсем маленьком купольном храме Темпьетто (воздвигнутом в Риме в 1502 г.), с нишами внутри и снаружи, окруженном римско-дорической колоннадой, Браманте дал как бы образец предельной монументальности, не зависящей от размеров здания, так что этот храм был воспринят современниками как «манифест нового зодчества».
Как истинный гений, Браманте был самобытен. Однако искусство его питалось соками очень высокой культуры. Когда он работал в Милане, там находился Леонардо да Винчи, с которым он сотрудничал в составлении градостроительных планов - чертежи Леонардо, несомненно, открыли ему многое, равно как он сам открыл многое Рафаэлю.
Семидесятилетний Браманте скончался (в 1514 г.) в разгар своей работы по реконструкции им Ватикана. Так что двор Сан Дамазо со знаменитыми лоджиями был закончен уже Рафаэлем, который и руководил их росписью, выполненной его учениками.
Браманте. Темпьетто. Церковь монастыря Сен Пьетро ин Монторио в Риме. Закончен в 1502 г.
Не представить себе более декоративного живописно-архитектурного ансамбля, в котором счастливо сочетались замыслы двух великих художников, чем эти лоджии.
Лоджии Ватикана - это длинная галерея, равномерно пересеченная двенадцатью высокими арками. С каждым шагом, ни разу не повторяясь, перед вами открываются живописные картины, причудливые орнаменты: тут и небольшие религиозные картины и изображение мифологических существ, растений, цветов. На двенадцати небольших плафонах - все главнейшие эпизоды библейской легенды (потому эту роспись называют «Библией Рафаэля»).
Росписи вьются, чередуются по пилястрам и оконным косякам. И всюду спокойный, но жизнерадостный ритм, идеально согласованный с зодчеством.
Рафаэль. Лоджии в Ватиканском дворце в Риме. Общий вид. 1519 г.
Увы, ватиканские лоджии сильно пострадали от времени и были испорчены неудачными реставрациями.
Но в этот рафаэлевский и брамантовский мир мы можем попасть и у нас в Эрмитаже. Ибо знаменитые лоджии воспроизведены там с исключительным мастерством, сохранившим свою свежесть и по сей день. Копии росписей лоджий специально для Эрмитажа были исполнены на холсте римскими художниками в конце XVIII в. Затем они были вмонтированы в стены, арки и потолки галереи, строитель которой, прославленный зодчий Кваренги, работавший в Петербурге, точно воспроизвел в натуральную величину архитектуру гениальных мастеров Возрождения.
Рафаэль был не только непревзойденным мастером идеально построенной композиции: колорит его картин, яркий и блестящий и одновременно прозрачный и легкий, чудесно сочетается с четким рисунком.
Этот великий живописец оставил след и в скульптуре.
Среди его учеников был ваятель - Лоренцо Лоренцетто. По эскизам и под руководством своего великого учителя он выполнил несколько скульптур, из которых до нас дошла только одна - «Мертвый мальчик на дельфине». В ней воплощены в мраморе рафаэлевский идеал красоты, его ритм и гармония: нет ужаса смерти, кажется, будто ребенок мирно заснул. Это единственное свидетельство вклада Рафаэля в искусство ваяния хранится в Эрмитаже.
Таков был этот великий мастер Высокого Возрождения.
С творчеством какого другого гения перекликается его солнечное искусство?
Точные аналогии здесь, конечно, невозможны.
Однако Баратынский писал о «Евгении Онегине»:
«Какая прелесть! Какой слог, блестящий, точный и свободный! Это рисовка Рафаэля, живая непринужденная кисть живописца из живописцев».
Белинскому «Сикстинская мадонна» навеяла такие строки:
«Я невольно вспомнил Пушкина - это же благородство, та же грация выражения, при той же верности и строгости очертания: недаром Пушкин любил Рафаэля, он родня ему по натуре…»
Лоренцо Лоренцетто. Мертвый мальчик на дельфине.
МИКЕЛАНДЖЕЛО
Одиночество и борьба
«Микеланджело посвятил себя смолоду не только скульптуре и живописи, но и тем областям, которые либо причаст-ны этим искусствам, либо с ними связаны; и делал он это с таким рвением, что одно время чуть ли не вовсе отошел от всякого общения с людьми… Поэтому иные считали его гордецом, а иные чудаком и сумасбродом, между тем как он не обладал ни тем, ни другим пороком. Но (как это случается со многими выдающимися людьми) любовь к мастерству и постоянное упражнение в нем заставляли его искать одиночества, а наслаждался и удовлетворялся этим мастерством он настолько, что компании не только его не радовали, но доставляли ему неудовольствие, нарушая ход его размышлений».
Это - свидетельство ученика Микеланджело Асканио Кондиви. Оно совпадает с тем, что пишет Вазари, который также был его учеником:
«Никому не должно показаться новостью, что Микеланджело любил уединение: он обожал искусство, которое обязывает человека к одиночеству и размышлению… и не правы те, кто видел в этом чудачество или странность…»
Однако оба автора, восторженнейшие почитатели художественного гения Микеланджело, тут же считают нужным добавить, что все же кое с кем он поддерживал дружеские отношения, и называют даже имена тех (их не так много), кто удостоился его благорасположения. Вообще, оба биографа Микеланджело, близко знавшие его, нередко сообщают сведения о его нраве и привычках, которые сами же затем стараются как-то смягчить или оправдать.
«Хотя был он богат, - пишет Вазари, - но жил в бедности, друзей своих почти никогда не угощал, не любил получать подарки, думая, что если кто что-нибудь ему подарит, то он навсегда останется этому человеку обязанным».
Как все это отлично от того, что мы знаем о Леонардо или Рафаэле! Но послушаем дальше Вазари:
«Некоторые обвиняют его в скупости. Они ошибаются… Находясь при нем, я знаю, сколько он сделал рисунков, сколько раз давал советы относительно картин и зданий, не требуя никакой платы… Можно ли назвать скупцом того, кто, как он, приходил на помощь беднякам,и, не разглагольствуя об этом, давал приданое девушкам, обогащал помощников своих по работе и служителей, например, сделал богатейшим человеком слугу своего Урбино. Однажды на вопрос Микеланджело: „Что будешь делать, если я умру?" - Урбино ответил: „Пойду служить еще кому-нибудь". - „Бедненький, - сказал ему тогда Микеланджело, - я помогу твоей нужде", и сразу подарил ему две тысячи скуди, что впору цезарям или великим попам».
Мы знаем, что к концу жизни Микеланджело был богатейшим человеком. В том, что он нередко проявлял щедрость, по-видимому, не приходится сомневаться. Мы знаем также, что он широко помогал отцу и братьям, которые всячески его эксплуатировали. Но себе он отказывал во всем и в своем одиночестве вел образ жизни самый непритязательный, совершенно не заботясь о комфорте. Часто спал одетый, «потому что, измучившись от работы, не хотел снимать, а потом опять надеват