– И что же ты будешь делать? – поинтересовался курака.
Тот лишь пожал плечами.
– Не знаю. Я не чувствую себя способным дезертировать, чтобы примкнуть к сторонникам Атауальпы, но идти к Уаскару мне кажется делом бесполезным.
– Оставайся здесь.
– Когда все мои товарищи сражаются с той или другой стороны?
– Лучше уж прослыть трусом, чем дураком или предателем, – заметил андалузец, который успел искренне привязаться к инкскому офицеру. – Если ты станешь убивать людей, не имея полной уверенности, зачем ты это делаешь, то до конца жизни будешь об этом сожалеть. Я знаю по опыту.
– Но ведь идет гражданская же война!
– Это еще одна причина. Какое тебе дело до того, кто займет трон? Когда все вернется в обычное русло, ты сможешь поздравить себя с тем, что спас столько жизней: свою и тех, кого не убил в бою.
– Если бы все так думали, никто бы не стал драться.
– Только братья, друг с другом… – подхватил Алонсо де Молина. – Так они и должны были поступить, если бы и впрямь любили свой народ: избежать кровопролития и страданий. В конце концов, все это произошло из-за того, что старый Уайна Капак слюбился с девчонкой с севера, когда никакая другая его уже не заводила. Несправедливо, что тысячам безвинных людей приходится платить за его слабости.
– Ты часто поворачиваешь дело таким боком, что это сбивает с толку, – сказал Чабча Пуси, неловко разглаживая край туники: он явно вновь испытывал крайнюю тревогу. – У тебя есть странная способность переворачивать понятия, снижая их значение и доводя до абсурда. Свести трагедию целого народа к проблеме импотенции, по-моему, значит упростить свой взгляд на мир дальше некуда.
– Возмущайся себе, если тебе охота, – совершенно невозмутимо ответил андалузец. – Но если бы твой обожаемый Уайна Капак просто-напросто завещал трон своему законному наследнику, не идя на поводу у единственной женщины, которая делала его счастливым в постели, Империя, воздвигнутая его предшественниками, не подверглась бы сейчас риску оказаться раздробленной, и тысячи его безвинных подданных сохранили бы жизнь. Так я это вижу, и точка. А сейчас собираюсь пойти помыться, потому что пыль этой треклятой пустыни набилась мне даже в уши.
За этим занятием позже его застала Шунгу Синчи и не стала ходить вокруг да около, а села на край бассейна, посмотрела несколько секунд на его огромное, покрытое волосами тело, которое лишало ее покоя, и охрипшим голосом сказала:
– Сегодня ночью я приду к тебе в комнату.
– Ну, значит, тогда поиграем в «конкану», – шутливо ответил андалузец. – У нас есть похожая игра, называется «парчис». В твоем возрасте я был мастером.
– Ты так никогда и не будешь воспринимать меня всерьез?
– Когда тебе исполнится двадцать.
– Я тогда уже буду замужем. Мы с Найкой ровесницы, а ее ты воспринимаешь всерьез. Как бы ты поступил, если бы ночью она вошла в твою комнату?
– У нас стало бы больше участников «конканы»… – ответил он все в том же тоне. – Найка – жена моего лучшего друга, а ты – его дочь, и я скорее себя оскоплю, чем нанесу ему оскорбление.
Шунгу Синчи посидела какое-то время с опущенной головой, а затем снова подняла лицо, пристально посмотрела ему в глаза и очень серьезно сказала:
– Наверно, ты бы предпочел, чтобы тебе нанес визит жрец храма Пачакамака.
Испанец не ответил; он лишь протянул руку, схватил ее за лодыжку и потянул, увлекая в воду. Там он повернул ее к себе спиной, задрал ей тунику и начал шлепать ее по ягодицам до тех пор, пока она не начала кричать, словно с нее живьем сдирали шкуру, и в результате спустя несколько секунд появились Найка, Калья Уаси и Чабча Пуси.
– Что случилось? – в тревоге спросил последний.
– Да вот, воспитываю твою дочь, – просто ответил испанец.
– Ей не помешает, – согласился курака, усаживаясь и приготовившись стать зрителем. – Продолжай, продолжай!.. Ради меня не прерывайся!..
Однако под действием воды ягодицы Шунгу Синчи сделались багрово-красными, а у андалузца даже заболела рука, поэтому он отпустил девушку, и та пустилась наутек, чтобы укрыться от стыда в самом укромном углу дома.
– Ты чудовище! – возмутилась Найка. – Если у себя в стране вы так обращаетесь с женщинами, тогда меня не удивляет, что вам не позволено иметь несколько жен.
Она отправилась вслед за подругой, и, воспользовавшись ее уходом, курака скинул одежду и тоже погрузился в небольшой бассейн, поинтересовавшись при этом у Кальи Уаси:
– Почему бы тебе не жениться на моей дочери?
– Зачем?
– Затем, зачем все женятся: чтобы у тебя была жена.
– У меня уже есть одна.
– И тебе достаточно?
– Скорее, слишком много. Она в моей деревне, на берегу Титикаки, и всякий раз, когда я наведываюсь домой в отпуск, она беременеет. Мне не надо вспоминать, сколько лет я уже служу в армии: достаточно сосчитать детей… – Он помолчал. – Да и времена настали не такие, чтобы лишний раз усложнять себе жизнь.
– Да уж, – согласился тот. – Времена настали просто никудышные. – И, повернувшись к испанцу, поинтересовался: – Почему ты не присоединяешься к Уаскару?
– Потому что это не моя война. Никакая война уже не моя, а уж эта – тем более.
– Возможно, в самом деле не твоя, но ты знаешь, что с тобой сделает Атауальпа, когда поймает?
– Ты мне это уже двадцать раз говорил, только чтобы содрать с меня кожу живьем, ему для начала придется меня поймать. – Он резко изменил тон, став более серьезным. – А вот кто действительно меня беспокоит, так это ты. Если этот ублюдок такой мерзавец, как говорят, никто из тех, кто находится на службе у его брата, уже не сможет жить спокойно. Что там, на юге?
– Озеро Титикака, а дальше – враждебная территория, где живут племена, которые нас ненавидят.
– А на востоке?
– Бескрайние сельвы, реки, низвергающиеся в пропасть и ауки.
– Хорошенькая картинка, если добавить Атауальпу на севере и пустыни и безграничный океан – на западе… У меня такое ощущение, что я угодил в ловушку. Что и говорить, это совсем не идиллическая страна, о которой мне говорили. Где-то я сбился с пути.
Чабча Пуси даже не удостоил его ответом: он молчал, погрузившись в размышления, и наконец, не обращаясь ни к кому конкретно, сказал:
– Я прикажу сделать жертвоприношение. Может быть, боги укажут мне путь.
– Что за жертвоприношение? – встревожился испанец.
– Жертвоприношение, – уклончиво ответил курака. – Какое это имеет значение?
– Большое… – тут же отреагировал Алонсо де Молина. – Если тебе пришла в голову идея убить ребенка, тебе придется иметь дело со мной.
– Трудные времена требуют нелегких решений.
– Но это – самое жестокое. Ты меня разочаровываешь, – добавил он. – А я-то думал, что чему-то тебя научил.
– Ты меня не научил, как уберечь семью от гнева Атауальпы, – заметил курака. – Укажи мне выход – и я им воспользуюсь, только сдается мне, что он тебе неведом.
– Мы поищем его вместе.
– Когда? – спросил Чабча Пуси. – Как только Уаскар проиграет последнее сражение, войска Каликучимы уже через два дня окажутся у ворот Куско. А у нас за спиной будут лишь неприступные горы и враждебные ауки. Что мы будем делать, скажи, что?
Вопрос повис в воздухе, и ночью Алонсо де Молина продолжал ломать над ним голову до самого рассвета, и только когда Найка с ее неразлучным Пунчаяной были уже на ногах, он вышел в сад и попросил ее разбудить мужа.
– Зачем?
– Позови его.
Те вернулись вместе, и, когда сонный курака оказался перед ним, андалузец выложил без предисловий:
– Отправь послание Уаскару. Если он даст мне месяц времени, я, возможно, сумею обеспечить ему победу. Помнишь, как ревела свирель той ночью, когда я убил Пому Ягуара?.. Я могу устроить то же самое, в сто раз сильнее. Мне понадобится только сера, селитра и древесный уголь.
– А откуда, по-твоему, взять время? Атауальпа может атаковать в любой момент.
– Если Уаскар отойдет на этот берег Апуримака и перережет мост, времени у нас будет сколько угодно.
– Перерезать Уака-Чака? – удивился тот. – Ты не знаешь, о чем говоришь! Это священный мост, и тот, кто осмелится его перерезать, навлечет на свою голову гнев богов.
– Только не начинай снова про свои проклятые суеверия! – запротестовал испанец. – Это же всего лишь мост.
– Который отделяет Куско от остальной Империи… Войска Уаскара, запертые здесь, в итоге окажутся ослаблены голодом, в то время как войска Атауальпы день ото дня будут наращивать силы. Нет! – повторил он. – Отойти за Апуримак равносильно тому, чтобы добровольно залезть в мышеловку.
– И все-таки отправь ему это послание, – настаивал испанец. – Если он даст мне время, самое большее месяц, я смогу добыть ему пушки. Настоящие пушки, которые одним залпом навсегда расстроят ряды противника.
– Что такое «пушка»?
– Это «труба громов», только в сто раз мощнее.
На Чабчу Пуси, кураку Акомайо, похоже, произвело впечатление известие о том, что может существовать подобное оружие, и все же он отрицательно покачал головой.
– Это абсурд! – сказал он. – Не знаю, из чего она сделана, только я ее осмотрел и уверяю тебя, что у нас не существует такого металла.
– Знаю, – кивнул андалузец. – Это лучшая толедская сталь, однако для одного-единственного боя мне и не требуются стальные пушки: достаточно, если они выдержат два или три залпа.
– А из чего бы ты их сделал?
– Из золота.
– Из золота? – переспросил инка. – Ты спятил? Собираешься изготовить оружие из золота?
– Почему бы и нет, если его у вас навалом? Если вы делаете из золота цветы, растения, животных, стены и даже крыши… почему не сделать оружие?
– Потому что оно достаточно мягкое и плавится при очень низких температурах.
– Мне хватит. Чтобы выстрелить три-четыре раза, произвести много шума и поплевать картечью, пускай без всякой точности, мне хватит и даже с избытком. Я тебе гарантирую: как только они бабахнут, эти сукины дети бросятся наутек.