Сотни беженцев двинулись по тому же пути, и объятые ужасом толпы заполнили тропу. Люди то и дело оглядывались в тщетной попытке разглядеть передовой отряд Кискиса, и поэтому им понадобилось в два раза больше времени, чем обычно, чтобы добраться до широкой площадки, расположенной у подножия крепостных стен, и оттуда бросить взгляд – быть может, в последний раз – на неповторимый «Город городов».
Золотые крыши сверкали на солнце, и Чабча Пуси подумал, что ему еще ни разу не доводилось быть свидетелем столь печально-прекрасного зрелища, и теперь куда бы его ни забросила судьба, он сохранит в глубине своего сердца воспоминание об этом горьком мгновении, поскольку его боги и самые счастливые годы жизни навсегда оставались в пределах этих стен.
Вдали, на западе, вдоль дороги, которая вела к Уака-Чака и Абанкаю, поднимались зловещие столбы дыма, пачкавшие страхом небо; их приближение с абсолютной точностью отмечало продвижение войск тирана, ибо человек, хорошо знающий местность, мог безошибочно определить, какие дворцы уже преданы огню.
– Это будет черная ночь для Куско, – сказал Калья Уаси. – Такая же черная, как та, в которую его разграбили чанки.
Испанец ничего не ответил, поглощенный созерцанием гигантских камней, которые составляли первую линию обороны Саксайуамана; он спрашивал себя, что за циклопы – или же сколько тысяч человек – притащили сюда и определили на место эти невообразимые монолиты.
«В Европе не существует ничего такого, что могло бы с этим сравниться, – думал он. – Совсем ничего, и тем не менее находятся люди, которые заявляют, что здешние строители – дикари, которых мы обязаны приобщить к культуре».
Они продолжили путь, медленно и с трудом продвигаясь по каньону Вильканоты, который еще не скоро станет называться своим окончательным и звучным именем Урубамба, и где-то через час с небольшим покинули русло реки и двинулись на восток по извилистой тропке, которая вела к первым лесистым возвышенностям.
Колонна беженцев постепенно редела: каждый выбирал маршрут, который, как он надеялся, быстрее всего уведет его от опасности, – и к вечеру они оказались практически в одиночестве на вершине горы, возвышавшейся над Священной долиной инков[65] (та осталась у них за спиной), и их взорам предстала Восточная Кордильера в своем спокойном величии.
Обе девушки уже сильно устали, носильщики обливались потом и отдувались под своей тяжелой ношей, поскольку тропинка с каждым разом становилась все круче, все уже и все более скользкой, что сильно затрудняло движение.
– Разобьем лагерь здесь… – наконец распорядился курака. – Скоро стемнеет, а спускаться по склону – костей не соберем. На время от опасности мы избавились.
С наступлением темноты горизонт осветило зарево пожарищ, и Чабче Пуси пришлось отойти за деревья, чтобы никто не видел, как он оплакивает печальную судьбу любимого города.
Позже он взобрался на вершину и опустился на каменную плиту, не сводя взгляда с языков пламени, которые все активнее хозяйничали в ночи, поскольку кукурузные поля и густые леса тоже запылали, и испытал такую глубокую боль при виде того, как рушится весь его мир, что взмолился богам, чтобы его сердце разорвалось на тысячу частей, и это избавило бы его от такой муки, как рассвет, покрытый пеплом.
На него навалилось чувство одиночества; он был подавлен, потому что начали исполняться самые мрачные пророчества, ведь легенда утверждала, что в Куско будут править всего двенадцать «детей Солнца», а последний сейчас оказался в руках бастарда, не достойного занять трон Инков.
Вторая часть пророчеств говорила о прибытии странных людей из других миров: ненастоящих виракочей, которые навеки уничтожат инкскую культуру, – и тут он вспомнил Гусмана Боканегру, спросил себя, сколько еще таких как он в следующий раз высадится в Тумбесе.
Алонсо де Молина часто рассказывал ему об алчности своих соотечественников, и в его памяти всплыло, словно кошмарное видение, отталкивающее лицо моряка и его отвратительное выражение, когда он смотрел на Найку глазами голодного зверя. Какая участь ожидает всех найек и шунгу синчи Империи, когда на них накинется полчище гусманов боканегра?.. Кто даст им отпор, если власть находится в руках предателя, который разрушил Куско и которого ненавидит большая часть его народа?
Время, проведенное в обществе андалузца, не пропало даром: он не питал иллюзий, понимая, что испанцы рано или поздно вернутся, и Писарро, зловещий всадник, часто являвшийся ему во снах, обрушится на страну, словно кондор – на куи, вонзив в него когти, из которых тому уже никогда не вырваться.
Писарро!.. Одно только имя уже приводило его в трепет, и он привык бояться его больше, чем ублюдка Атауальпу или демона Супая, потому что был уверен, что это единственный из них троих, кто обладает достаточным могуществом, чтобы стереть с лица земли целую нацию. Атауальпа предавал своего брата, а Супай похищал души мужчин или прятал огонь «хвори» внутри женщин, но Писарро был подобен всеразрушительному урагану или затяжному потопу, который однажды поверг Вселенную в самый глубокий хаос.
Сидя на камне, безразличный к холоду и усталости, Чабча Пуси, курака Акомайо, совершенно ясно представил себе, что скоро не останется ничего из того, что он научился любить с тех пор, как себя помнил, его род будет стерт с лица земли, а его народ, у которого отнимут дома, поля, детей и богов, превратится в народ рабов и наложниц. Даже история предков будет стерта из памяти ученых амаутов и заменена другой, ненастоящей памятью, записанной значками, с которой люди уже никогда ничего не смогут поделать.
Начался дождь, и зарево пожаров исчезло за водяной завесой, которая с каждой минутой становилась все толще. И вот тут, почувствовав, как струи дождя стекают с мокрой головы по всему телу, образуя лужу, в которой он сидит, Чабча Пуси понял, что небеса посылают ему знак и настало время навсегда прекратить существование, в котором он так и не сумел стать полезным своему Инке и уберечь родину от опасности.
Он швырнул в пропасть вышитую тунику – свидетельство его происхождения и его высокого положения, и остаток ночи провел под дождем абсолютно нагим, а с рассветом позвал евнуха и приказал, чтобы тот обрил ему голову и принес самую грубую одежду самого жалкого из рабов.
Потом попросил всех сесть вокруг него и, обведя их долгим ласковым взглядом, сказал:
– Я покинул своего повелителя, свой город и свой дом. Покинул все, чем был с того дня, как появился на свете, и таким образом превратился в грязного беженца, который надеется лишь спасти свою жалкую жизнь. Если бы я так же, как потерял имущество и честь, утратил веру в богов предков, я бы положил конец своему печальному существованию, бросившись в пропасть, но поскольку я все еще сохранил надежду на спасение души – того единственного, что у меня осталось, – я решил отказаться от всего, чем был, до конца своих дней…
Послышалось горестное рыдание, которое вырвалось из горла Найки и Шунгу Синчи, и некоторые из слуг резко склонили головы, закрыв глаза, в знак смирения, потому что уже поняли подлинные намерения своего хозяина.
– Я отрекаюсь от своего имени, своего звания и своего рода. Я отрекаюсь от своих жен, детей и внуков. Я отрекаюсь от своего дома, земель и рабов. Я отрекаюсь от всего, кроме надежды на лучшее будущее на том свете, а посему впредь я буду лишь «руной»[66] и буду откликаться лишь на это обращение и занимать это жалкое положение.
Он встал и побрел вниз медленной и усталой походкой, в то время как все присутствующие с болью провожали его взглядом, и, когда он в конце концов скрылся за деревьями, Алонсо де Молина заметил, что и Найка, и Шунгу Синчи, и большинство слуг тихо плачут.
– Что он этим хотел сказать? – спросил он, обращаясь к Калья Уаси, который кусал губы, стараясь подавить эмоции. – Он нас покидает?
– Нет. Он нас не покидает. Он предпочел превратиться в самое жалкое и бесприютное из существ, потому что это единственный способ смыть свои грехи при жизни и избежать вечной погибели в день своей смерти. Теперь он уже навсегда будет руной, «просто человеком», и тем самым он поставил себя вне добра и зла.
– Ты не должен из-за меня расстраиваться… – сказал ему Чабча Пуси, опускаясь на упавший ствол дерева, во время привала, который они сделали в полдень. – Я не болен, не умер, а решение, которое я принял, связано в первую очередь с тем единственным, на чем мне уже пора сосредоточиться: что меня ждет после смерти. Превратиться в руну означает искать внутреннего покоя; говорят, обретя его, обнаруживаешь, что ты одновременно нашел подлинное счастье.
– Это мне понятно… – кивнул испанец. – В моей стране есть отшельники, которые удаляются от мира, чтобы предаться размышлениям и снискать расположение Бога, только ради этого они не отрекаются от своего имени.
– Таков древний обычай у меня на родине; раз это только мое решение, я не должен вовлекать родственников. Стать руной – это все равно, что официально считаться мертвым, и поэтому с них снимается всякая ответственность за мое поведение. По нашим законам преступления одного члена семьи могут отразиться на всех остальных, и, если меня обвинят в предательстве, мои жены, дети и слуги будут казнены. Однако, как только я становлюсь руной, с них снимается всякая вина, потому что с юридической точки зрения я уже не существую.
– Но с ними-то что будет?
– Без меня им будет лучше, так как налицо доказательство того, что я не смог их уберечь и увлек за собой в своем падении.
– Ты не виноват. Гражданская война происходит по вине тех, кто стремится к власти…
– Но я виноват в том, что не отправил их в Акомайо, когда еще было время. Туда никто за ними бы не поехал. – Он дружески похлопал испанца по руке, лежавшей на бревне. – В конце концов, – добавил он, – ничего из этого уже не имеет значения: все осталось в прошлом, а главное достоинство руны в том, что он начисто лишен прошлого… – Он покачал головой, словно обращаясь к самому себе. – Придется к этому привыкать, – пробормотал он. – Знаю, что сумею подчинить свое тело и чувства, но вот справиться с памятью – это точно будет непросто.