Если подумать, то, вероятнее всего, он уже это обнаружил, и его необъяснимая пассивность последних месяцев соответствует продуманному плану; он понимает, что казнь Атауальпы или преждевременное наступление на Куско приведет к тому, что весь народ объединится вокруг Уаскара и окажет сопротивление, чего он, действуя по-другому, надеется избежать.
Если он до сих пор не пролил ни капли испанской крови, поскольку во время жестокой бойни в Кахамарке, в которой погибли сотни инков, лишь один Писарро получил порез руки, помешав одному из своих самых кровожадных капитанов расправиться с его высокородным пленником, то, вполне возможно, ушлый эстремадурский свинопас вознамерился совершить невероятное: овладеть самой большой и богатой из известных империй без единой потери.
Алонсо де Молина в очередной раз вспомнил, что тот сказал на острове Эль Гальо:
«… Или к завоеванию новых земель и достижению славы и богатства…» – что и говорить, похоже, Писарро уже близок к осуществлению своих самых безумных замыслов.
Майта Рока, «Архитектор архитекторов», и Тупак Кече, Королевский ювелир, посвятили все свое время, умение и память изготовлению макета поразительного сооружения – крепости Саксайуаман. Они не упустили ни одной детали, даже обозначили крошечными фигурками те места, где должны были находиться часовые, не говоря уже о совершенно неприступной камере, в которой содержали Инку Уаскара.
И Алонсо де Молина, которому прежде довелось взглянуть лишь на ее величественную внешнюю стену – которая сама по себе уже поражала воображение, – а теперь детально познакомиться с невероятно сложным устройством этого неповторимого инженерного сооружения, утвердился в своей идее о том, что на всем Старом континенте, пройди его хоть вдоль, хоть поперек, не встретишь ничего отдаленно похожего на чудо, которое возвели на севере Куско двадцать восемь тысяч рабочих, трудившихся без передышки восемь долгих лет.
Все население города и его окрестностей могло укрыться внутри этого гигантского комплекса, подготовленного к тому, чтобы выдержать осаду в течение года, и даже самому безумному полководцу не пришло бы в голову попытаться взять бастион штурмом: казалось, его специально задумали, чтобы он с легкостью заглатывал целые армии нападающих.
Только хитростью, безмерной храбростью и прекрасным знанием каждого из ее бесчисленных потайных переходов и подземных туннелей можно было одолеть ее несомненную неприступность, и испанец, похоже, с первого взгляда понял, что несмотря на усилия Майты Роки и энтузиазм губернатора Тито Амаури вероятность удачного осуществления столь рискованной операции равнялась одной на миллион.
– Так, как ты предлагаешь… – сказал он Майте Роке. – Скорее всего, мы не один день проблуждаем в этом лабиринте. Изощренного ума был человек, который все это придумал.
– Это был я.
– Поздравляю!..
– На самом деле, я это не придумал. А всего лишь восстановил, улучшив прежнюю первоначальную постройку, разрушенную землетрясением… – Он извлек из кожаной сумки длинную веревку, с которой свисало множество других, разного цвета. – Это кипу и некоторые знаки, которые ты найдешь на угловых камнях, укажут тебе путь.
– Замечательно!.. – с иронией воскликнул испанец. – Теперь мне осталось лишь пройти курс расшифровки кипу… Хорошенькое дело!
– С тобой пойдет мой человек, – ответил Майта Рока, задетый за живое: в отношении чувства юмора он не слишком отличался от своих соотечественников. – А ты займешься солдатами.
– Сколько их?
– В настоящее время гарнизон может насчитывать около двух тысяч человек, но на том пути, по которому я тебя направляю, не думаю, что тебе встретится больше тридцати.
– А сколько будет нас?
– Пока что ты, Калья Уаси и проводник… – вмешался Тито Амаури. – Больше нам не на кого положиться.
– А стражи на дороге?
– Они неприкосновенны.
– Зато хороши… – не сдавался испанец. – Я наблюдал одного из них в деле… Мне нужен он и еще двое.
– Нет!
– Послушай!.. – запротестовал Алонсо де Молина. – Ты не можешь просить меня сотворить чудо… Мне неизвестно, сколько у вас стражей, но, полагаю, достаточно, чтобы они время от времени отдыхали и сменяли друг друга. Не думаю, что я многого прошу: выдели для такого особого случая троих, а другим придется приложить дополнительные усилия. Вероятность успеха представляется мне минимальной, а для двоих – нулевой.
В результате он добился лишь расплывчатого обещания подумать, и поэтому следующие дни испанец провел в ожидании ответа, а еще – старался запомнить пункт за пунктом сложную планировку гигантской цитадели, потому что прибыв в «Старое гнездо кондора», он практически оказался пленником.
Его горизонт был ограничен большим двором с высокой стеной, лоскутом серого неба днем и мириадами звезд ночью, и в редких случаях, когда у него была возможность поговорить с Кальей Уаси, тот не мог или не хотел сообщить ему каких-либо сведений о городе.
На него часто накатывало возмущение: как же так, оказаться в самом центре одного из самых чудесных, как он предполагал, мест планеты – и не иметь возможности им полюбоваться; однако, когда гнев и разочарование доходили до высшей точки, он старался успокоиться, убеждая себя в том, что наместник Тито Амаури действует правильно, не позволяя чужестранцу увидеть своими глазами необычное «Старое гнездо кондора».
Найка говорила, что здесь существует в тысячу раз больше сокровищ, чем в самом Куско, и что сказочный золотой диск, изображавший бога Солнца, который он видел во дворце Инти-Уаси во время своей первой встречи с Уаскаром, на самом деле всего лишь жалкое подобие настоящего диска, который Инка Пачакутек расположил в середине главной площади Секретного города.
– Он украшен изумрудами величиной с кулак, а один изумруд, «Глаз Луны», величиной с голову ребенка.
Андалузец все время спрашивал себя, какое выражение лица будет у его товарищей по оружию при виде подобного зрелища и сколько крови они будут готовы пролить ради того, чтобы завладеть столь невиданными сокровищами.
Вряд ли он мог себе представить, что этот роскошный диск солнца, которым он любовался в Куско, достанется при дележе добычи одному из его самых давних друзей, неисправимому игроку Педро Мансо де Легисамо, который в тот же вечер проиграет его в кости.
А пока ему приходилось довольствоваться глупой надеждой: что, возможно, он сумеет помешать тому, чтобы такая красивая страна окончательно попала в руки горстки бессовестных авантюристов, если найдет способ вызволить Уаскара живым, – хотя нередко задавался вопросом, какая разница, кто будет править Империей – Уаскар, Атауальпа или сам Писарро, – ведь совершенно очевидно, что правители принадлежат к одной расе, независимо от цвета кожи, языка или места рождения, словно властолюбие породило их всех скопом, а уж потом они постарались разбрестись по свету.
Он знал достаточно много правителей, чтобы понять, что ими движет лишь неудержимая жажда власти, и всех их – взять хоть сластолюбивого Уаскара с его пятью тысячами наложниц или императора-мистика Карла, кровожадного Атауальпу или аскета Писарро, про которого злые языки говорили, будто в свои пятьдесят с лишним лет он все еще девственник, – объединяла одна черта: безудержное желание любой ценой навязать свою волю, словно подчинение им других людей было единственным подлинным смыслом их существования.
Эта мучительная потребность командовать всегда казалась ему самым что ни на есть настоящим рабством, поскольку чисто логически, чтобы командовать, было необходимо зависеть от тех, кто должен подчиняться. Вот он, Алонсо де Молина, всегда будет Алонсо де Молиной – там, в Убеде, или посреди океана, – а могущественнейший император Карл перестанет быть таковым, как только покинет пределы своего королевства и окажется один.
Жизнь с таким грузом, как необходимость тащить за собой тысячи человек, которым надо указывать, что им делать, на вкус приверженца личной свободы, каким он всегда был, себя не оправдывает, и поэтому он уже давно научился презирать тех, кто в конечном итоге был всего-навсего жертвой своей собственной жажды славы.
Инка Уаскар превратил своих подданных в простых марионеток, Атауальпа – исключительно в солдат, а если Писарро удастся завладеть страной, он сделает их рабами в услужении у Церкви и Короны. Сидя в углу двора и глядя на дождь, который начал потихоньку орошать город, андалузец вновь и вновь спрашивал себя, как на самом деле изменится судьба этих бедных людей, когда они будут переходить из одних рук в другие.
«Будет разрушен один порядок, и наступит новый, но не принесет он ничего положительного нищему крестьянину или одинокому пастуху с Альтиплано, и все это повлечет за собой лишь усиление религиозной борьбы и расовую ненависть…»
Он знал, что все произойдет именно так, потому что наблюдал, как это происходило во всех других местах, которые его соотечественники завоевали до этого, потому что несмотря на видимую добрую волю некоторых законов и усилия таких людей, как брат Бартоломе де лас Касас[70], единственное, что большинство испанских капитанов обычно делали, завоевывая какую-то территорию, это силой навязали религию и обычаи, которые в большинстве случаев сталкивались с самобытностью и нуждами местных жителей.
Неграмотный Писарро, старый свинопас, озлобленный и жестокий, вряд ли окажется более миролюбивым или более уважительным по отношению к коренной культуре, чем Кортес, Бальбоа, Альварадо или любой из многих конкистадоров, с которыми андалузец познакомился после прибытия в Новый Свет, так что все будет разграблено, будут стерты следы тысячелетней Истории, а религиозный фанатизм вырвет с корнем любую веру, которая отличается от узколобого христианства, из-за которого в одночасье обратится в пыль бессчетное число произведений искусства и неоценимый багаж знаний, накопленных на протяжении десятков поколений.
Алонсо де Молина ясно осознавал, что вслед за мечом, отрубающим головы, всегда приходит крест, искореняющий идеи, а за солдатами, которые грабят дворцы и насилуют женщин, – фанатичные священники, которые поджигают храмы и разрушают изображения, поэтому ему стало страшно за судьбу прекрасных зданий, которыми он восхищался в Куско, и тех, которые ему не позволяют увидеть в «Старом гнезде кондора».