Ему ничего на свете так не хотелось, как посетить город и суметь его описать, чтобы для будущих веков, когда от него останутся только груды камней и руины, сохранилось свидетельство, каким он был. Он вспомнил Марко Поло и то, что тому удалось сообщить человечеству своими рассказами, и позавидовал: ведь все, чему итальянец был таким привилегированным свидетелем, навеки осталось в книгах, которые поразят воображение мужчин и женщин, которые, возможно, появятся на свет еще лет через пятьсот.
Поэтому в такие минуты у него возникала почти непреодолимая потребность вскарабкаться на ограду, воспользовавшись темнотой, и дождаться рассвета, чтобы увидеть неповторимое зрелище: как первый луч солнца упадет прямо в центр огромного золотого диска, – но тут же вспоминал, что тем самым он навлечет опасность на свою семью, и в результате так и оставался сидеть, пытаясь представить себе тысячу чудес, которые находятся по другую сторону толстой стены из черного камня.
Затем он провел в неведении два дня, когда ни Майта Рока, ни губернатор, ни Калья Уаси не нанесли ему обычного визита, и он не добился никакого объяснения у тетки, приносившей еду. И вот когда серые сумерки возвестили о приходе больших дождей, которые скоро затопят все вокруг, послышался далекий плач, который постепенно становился все громче и словно завладел всем городом, а у испанца от ужаса зашевелились волосы на всем теле.
Народ плакал, и его скорбь отражалась от стен домов и от склонов соседних гор, которые возвращали, словно эхо, самую глубокую скорбь, которая когда-либо выплескивалась наружу, потому что это было горе, выходившее за пределы собственного эгоизма, потому что каждый плакавший оплакивал и себя, и всех, кто его окружал.
Уаскар умер!
Инка умер!
Бог умер!
– Атауальпа приказал его убить, и Каликучима выполнил приказ… – в тот же вечер объяснил ему постаревший Урко Капак, убитый горем. – Его живьем разорвали на части. Сначала впятером оторвали ему руку, которую Каликучима со своими офицерами зажарили и там же съели, заставляя его на это смотреть. Затем генерал выдавил ему один глаз и тоже съел. Позже оторвали вторую руку, а в конце, когда все вместе схватили тело с одной и с другой стороны, то и голову… Совершенно неслыханное злодеяние.
– Звери!
– А ведь он был Богом, Сыном Солнца! – горестно воскликнул старик. – Что теперь будет с нами? – всхлипнул он. – Что будет с народом, если люди друг друга рвут на части?..
Испанец не нашел, что ему ответить, потому что все никак не мог оправиться от потрясения, которое произвела на него ужасная смерть человека, которого он знал как Всесильного Властителя гигантской Империи, но в глазах которого уже тогда можно было прочесть безмолвный страх перед будущим – ужасным, по предсказаниям жрецов.
Даже в самом страшном сне этот человек не мог бы себе представить, что судьба сведет его с каннибалами и он выступит одновременно в роли жертвы и свидетеля, а его собственный брат, с которым они вместе играли в детстве, отдаст приказ о такой жестокой, дьявольской и жуткой церемонии.
Урко Капак обмяк и опустился на землю: ему уже не доставало сил поддержать свое достоинство. Он уперся головой в высокую ограду и долго смотрел на звезды, несмело пробивающиеся сквозь тучи: они были так хорошо ему знакомы, но сейчас казались другими.
– Иногда мне хочется, чтобы одна из них начала расти и в итоге упала и раздавила бы нас, – сказал он. – Такая катастрофа была бы более быстрой и менее мучительной, чем бедствие, из-за которого моему народу предстоит молча страдать до скончания веков. Наша участь решена.
Испанец не ответил, потому что прекрасно знал, что тот прав и что смерть Уаскара – это как раз тот случай, которого ждал хитрый Писарро, смекнувший, что, поскольку Атауальпа находится в его власти, больше нет такого человека, вокруг которого могло бы сплотиться сопротивление испанцам. Расчленив Инку, жестокий и тупой Каликучима расчленил саму основу Империи, потому что пять миллионов мужчин и женщин вдруг прекратили составлять народ, обеспокоенный общей судьбой, и превратились в пять миллионов разочарованных существ, озабоченных лишь собственным выживанием.
Кто им теперь скажет, что следует делать?
Кто определит им нормы общественных работ, дни отдыха, распределение урожаев, когда или на ком жениться, и даже богов, которым они должны или не должны поклоняться?
Они сами, их родители, деды, прадеды и прапрадеды родились, выросли, обзавелись потомством и умерли в тени детей Солнца, обитавших в золотом дворце Куско, и вдруг оказалось, что эти полубоги, вместо того чтобы их защищать, занимались тем, что рвали друг друга на части, бросив их на произвол судьбы в то время, как другие – новые – боги, возможно, такие же ненастоящие, как и прежние, свободно разгуливали по стране на хребтах жутких чудовищ.
Что же делать?
Как и представлял себе Алонсо де Молина, они ничего не сделали. Лишь продолжили выполнять последний полученный приказ: отправить все золото Империи в Кахамарку, – и в глубокой растерянности сложа руки ждать, что кто-то отдаст им новые приказы.
Однако эти приказы не поступали.
И никогда не поступят.
Испанские капитаны разгуливали по всей стране в сопровождении дюжины аркебузиров, а целые армии инков смотрели на это, не пошевелив и пальцем. А ведь могли с ними расправиться – забить ногами, камнями или просто кулаками, – однако закоренелый фатализм и непобедимый суеверный страх помешали им хотя бы поднять голову.
Горстка бородатых чудовищ, одетых в металл, неожиданно врывается в хижину, насилует женщин – и никто даже не пикнет; аркебузир стреляет в голову крестьянину просто из прихоти – и никто не шелохнется; дворцы и храмы разграблены: ни тебе сокровищ, ни богов, – а равнодушный мир живет своей жизнью, потому что активная до этого нация в полном составе вдруг взяла и впала в непонятное оцепенение.
Даже деревья в лесу или камни на дороге – и то, наверное, возопили бы, однако лишь спрятанный от всех Секретный город оставался прежним на фоне общего упадка, потому что его неукротимый дух самосохранения любой ценой и был как раз тем, что заложил в него Инка Пачакутек, когда основал город.
Более ста лет «Старое гнездо кондора» готовилось к трудному испытанию, которое теперь приближалось, и его руководители прекрасно справлялись с выпавшей им ролью, потому что, как только закончился траур по Инке, они начали готовить народ к наступлению смутного времени.
Губернатор Тито Амаури срочно собрал Большой совет и объявил, что попытка штурма крепости Саксайуаман, естественно, отменяется ввиду того, что она утратила смысл, и после путаной речи, в которой он уклонился от открытого выражения своей личной точки зрения, поставил на голосование вопрос о том, принимать или нет власть Атауальпы, учитывая, что Инки, которому они всегда хранили верность, больше нет.
Историк Айри Уаков все-таки выразил общее настроение в своем коротком выступлении, не лишенном некоторого драматизма в тоне голоса:
– Атауальпа как был, так и остался бастардом, узурпатором, предателем, убийцей и братоубийцей. Оказавшись в плену, он был обязан освободить Уаскара, чтобы тот дал отпор чужестранцам, выдворив их из страны и отложив на время внутренние конфликты, однако он поставил свои подлые устремления выше интересов Империи, поэтому я считаю его недостойным править священным городом Пачакутека. В связи с чем предлагаю признать единственным Инкой Манко Капака, сына Уаскара.
Предложение было принято единогласно, а Верховному жрецу Тиси Пуме поручено тайно наведаться в Куско и сообщить своему внучатому племяннику, что Большой совет решил считать его наследником Империи и бесспорным повелителем «Старого гнезда кондора».
И когда собрание уже подошло к концу, Топа Юпанки спросил:
– А как мы поступим с Алонсо де Молиной?
Этот вопрос, который приходил в голову всем, не имел, однако, такого же простого решения, как вопрос о том, кого признать Инкой. Если Айри Уако во главе группы сторонников предлагал казнить его без промедления, Урко Капак и архитектор Майта Рока выступали против, заявив, что это была бы, несомненно, бесполезная, глупая и неоправданная смерть.
– Речь идет не только о моем зяте и о человеке, выразившем готовность помочь нам вызволить Уаскара, но вдобавок еще и о единственном чужестранце, который говорит на нашем языке, знаком с нашими обычаями и связан с нами узами крови, – заметил астролог. – Убить его было бы ошибкой, предательством, а также пренебрежением по отношению ко мне и оскорблением моего достоинства, поскольку именно я убедил его приехать сюда в моем паланкине и под моей защитой. – Он обвел взглядом одно за другим лица присутствующих и добавил: – И напоминаю вам, что ведь это Большой совет в полном составе просил меня его привезти.
– Я согласен, – сказал Тито Амаури, мнение которого обычно оказывалось решающим. – Убивать его глупо и недостойно… Но как же нам с ним поступить? Как наместник я не могу позволить, чтобы он узнал, как устроен город.
– Оставь его там, где он находится.
– Навсегда?
– По крайней мере, пока мы не найдем решение получше. Возможно, мы могли бы послать его на переговоры с Писарро, чтобы тот признал, что Манко Капак выше по положению, чем Атауальпа.
– Думаешь, кто-то настолько глуп, чтобы, имея в своих руках единственного существующего в данный момент правителя, признать Инку, который находится на свободе и может дать отпор?.. – этот логичный вопрос задал обычно молчаливый Топа Юпанки. – Я бы точно посмеялся над тем, кто обратился бы ко мне с подобным предложением.
Ботаник в очередной раз продемонстрировал свою несомненную способность находить слабое место, поэтому Совет единогласно решил, что пока нет другого варианта, кроме как держать испанца взаперти в ожидании новых событий, которые конечно же не заставят себя долго ждать.
– Это несправедливо!.. – возмутился Алонсо де Молина, когда губернатор пришел сообщить ему решение Большого совета. – Я пришел, положившись на слово Урко Капака, и до сих пор выполнял свою часть соглашения. Если ты не хочешь, чтобы я увидел город, позволь мне, по крайней мере, уйти.