Шевре со своими фламандцами обыграл кастильцев, и они видели, как сбываются все их дурные предчувствия. Властью в Испании завладел иноземный Габсбург, и вместе с ним пришли иноземные министры.
Национализм и восстание
При первом появлении в Испании новый король – невзрачный неуклюжий юнец с нелепо выпяченной челюстью – не произвел благоприятного впечатления. Помимо того что он выглядел как слабоумный, Карл имел непростительный недостаток – он не знал кастильского языка. В довершение всего, он совершенно ничего не понимал в испанских делах и был окружен сворой хищных фламандцев. Естественно, что новый король самым неприятным образом контрастировал со своим братом Фердинандом, получившим блестящее кастильское воспитание. Этот факт показался советникам Карла чреватым такими опасностями в будущем, что через несколько месяцев после прибытия Карла в Испанию они отослали Фердинанда во Фландрию. Его отъезд, лишивший (как и планировалось) грандов потенциального лидера, а население символа, только усилил недовольство разочарованной нации. Прежде всего, недовольство кастильцев было направлено на фламандцев, которых обвиняли в ограблении страны, так удачно унаследованной их герцогом. Жалобы на жадность фламандцев зачастую воспринимаются с некоторым скептицизмом на том основании, что информация об их ненасытности исходит в подавляющем большинстве случаев от таких писателей-гуманистов, как Пьетро Мартире, ненавидевший аристократический мир Шевре и его друзей, или от королевских чиновников, как Галиндес де Карвахал, разочарованный в новой власти, на которую он возлагал большие надежды. Но этому существует достаточно доказательств, и, даже если кастильцы преувеличивали пороки чужеземцев, которых они не любили и не понимали, жадность фламандцев – прочно обоснованный факт. Карл был марионеткой в руках своего старшего камергера Шевре, и все должности и почести доставались его друзьям. Воспитатель Карла Адриан Утрехтский, который жил в Испании с 1515 года в качестве его специального представителя, получил епархию Тортосы. Самому Шевре достался лакомый пост главного счетовода Кастилии, который он продал герцогу Бежару за 30 000 дукатов, а его шестнадцатилетний племянник Гийом де Круа был назначен архиепископом Толедо. Жена Шевре и жена главного конюшего Шарля де Ланнуа получили разрешение на вывоз из Испании трех сотен лошадей и восьмидесяти мулов, груженных тканями, слитками и драгоценностями. Коменданту Бресса Лорену Горреводу выдали первую лицензию на вывоз негров в Индии – привилегию, которую оценили в 25 000 дукатов, когда он продавал ее генуэзцам. Нет сомнений, что истории об «ограблении» Кастилии фламандцами были преувеличены и намеренно искажены в целях пропаганды, но вывезено было, по меньшей мере, достаточно, чтобы дать основания для короткого куплета, сочиненного кастильцами о дукате, который каким-то странным образом еще не уехал во Фландрию: «Поздравляем двойной дублон с тем, что он не попал в руки Шевре».
Когда в январе 1518 года в Вальядолиде собрались кортесы, чтобы присягнуть в верности новому королю, procuradores воспользовались возможностью высказаться против эксплуатации Кастилии иноземцами и, давая выход своему возмущению, обращались к Карлу «ваше высочество», используя титул «ваше величество» исключительно по отношению к его матери Хуане.
После завершения сессии кортесов Кастилии Карл отправился в Арагонскую корону и 9 мая прибыл в Сарагосу. За семь месяцев, проведенных его двором в Сарагосе, где кортесы оказались гораздо более упрямыми, чем в Вальядолиде, скончался крайне непопулярный великий канцлер Жан Саваж, и его заменили на более космополитичную фигуру Меркурино Гаттинара. Этой замене предшествовали несколько месяцев, полностью изменивших положение Карла. В январе 1519 года по дороге в Барселону Карл получил известие о кончине своего деда Максимилиана, и через пять месяцев после долгих интриг и траты огромных денег он был избран императором, заняв трон деда. Гаттинара – человек, чье широкое имперское видение было предопределено его космополитичным воспитанием, знакомством с политическими сочинениями Данте и, самое главное, стремлением к respublica Christiana, оказался полностью готовым к таким переменам. Теперь к Карлу больше не обращались «su Alteza» («ваше высочество»), а только «S.C.C.R. Magestad» (Sacra, Cesarea, Catolica, Real Magestad). Герцог Бургундский, король Кастилии и Леона, король Арагона и граф Барселонский добавил к впечатляющему списку своих титулов самый впечатляющий из всех – император Священной Римской империи.
То, что Карла избрали императором, неизбежно изменило отношение его испанских подданных. Это сильно повысило его престиж, открыло новые неожиданные горизонты, которые каталонцы – как результат того, что на тот момент он находился среди них, – вероятно, осознали первыми. Сам Карл менялся и, наконец, начинал обретать собственное лицо. Вероятно, у него установились более простые отношения с его каталонскими подданными, чем с крайне подозрительными кастильцами, и Барселона эти шесть месяцев упивалась положением столицы империи. Если иноземный правитель и имел очевидные недостатки, то теперь впереди, хотя и мельком, уже просматривались возможные преимущества.
Однако именно недостатки произвели наибольшее впечатление на кастильцев, когда Карл спешно проехал через Кастилию, чтобы в январе 1520 года отплыть в Англию и Германию. Если король Кастилии должен был стать еще и императором Священной империи, то для Кастилии это, вероятно, имело серьезные последствия. Во-первых, это влекло за собой длительные периоды королевского абсентеизма, во-вторых – неизбежное повышение налогов для финансирования возросших потребностей короля. Сразу же после объявления о избрании Карла послышались голоса протеста против его предстоящего отъезда. Протесты прозвучали из Толедо, которому, по причинам не до конца понятным, предстояло стать главным источником проблем на ближайшие два года. Почему-то именно в этом городе с наибольшей силой проявились все существовавшие в Кастилии конфликты и противоречия, делая его блестящим примером постоянной взаимосвязи локальных и общенациональных событий.
Подобно Кордове, Севилье и другим большим городам Кастилии и Андалусии, Толедо раздирала вражда знатных дворянских семейств, соперничество которых уходило корнями далеко в прошлое. Естественно, что в период гражданской войны XV века соперничающие семейства принадлежали к противоборствующим лагерям. Такое же положение сохранилось во время столкновений, последовавших за смертью Изабеллы. Толедо был поделен на две основные фракции: Айала под предводительством графа Фуэнсалида-и-Рибера, возглавляемую доном Хуаном де Риберой. Рибера в 1504 году поддержали Фердинанда, в то время как Айала связали свою судьбу с эрцгерцогом Филиппом. После его приезда в Кастилию они получили должное вознаграждение в виде назначения Эрнандо де Авалоса на должность коррехидора в Херес де ла Фронтера, но после внезапной смерти Филиппа Авалос лишился этой должности. До 1516 года Рибера были на подъеме, но после смерти Фердинанда судьбы соперничающих семейств снова поменялись, и Сиснерос восстановил Авалоса в должности. Однако триумф фракции Айала оказался недолгим, поскольку она пала жертвой новой политической вражды, возникшей при режиме Сиснероса в 1516–1517 годах. Как бывшим сторонникам эрцгерцога Филиппа, Айала было логично ожидать, что после приезда в Испанию его сына Карла они останутся в фаворе, но отношения между группировкой Сиснероса и фламандскими советниками Карла были настолько плохи, что Шевре снял с должностей многих сторонников кардинала, включая злосчастного Эрнандо де Авалоса.
К 1519 году роли странным образом поменялись. Рибера, будучи давними союзниками Фердинанда против габсбургского преемника, теперь сами поддержали режим Шевре и стали преданными сторонниками династии, которой не доверяли прежде. Айала разочаровало отношение династии, изначально ими поддержанной, и они открыто встали на сторону антифламандской партии кастильских националистов, символом которой был кардинал Сиснерос.
Однако, несмотря на свою огромную важность, фамильные распри не могут до конца объяснить принципов формирования двух противоборствующих группировок – за или против императора, – которые теперь существовали в Кастилии. Эрнандо де Авалос, являвшийся реальным лидером клана Айала, нашел влиятельного союзника в лице другого кабальеро из Толедо, Хуана де Падилья, изначально принадлежавшего к соперничающей фракции Рибера и женатого на представительнице клана Мендоса – семейства, преданного Карлу. Падилья был человеком недовольным, озлобленным и считавшим себя обойденным при распределении милостей, и если сам он едва ли относился к тем, кто готов внезапно перейти от возмущения к действию, то его жена Мария Пачеко не отличалась подобной сдержанностью. Падилья и его друзья взяли на себя роль рупора всех недовольных в Кастилии. В ноябре 1519 года они разослали во все крупные города письма, указывая, что Карл провел гораздо больше времени в Арагонской короне, чем в Кастилии, и предложили созвать собрание муниципальных представителей. Предполагалось, что они предъявят Карлу определенные требования: он не должен уезжать за границу; не должен допускать вывоза денег из страны; иностранцы не должны назначаться на государственные должности в Испании.
В атмосфере надвигающегося кризиса Шевре и Гаттинара стали активнее продвигать свой план по отъезду Карла. Этот план предполагал созыв очередной сессии кортесов Кастилии, где они должны были проголосовать за дополнительную servicio. Субсидия в размере 600 000 дукатов, которую в 1518 году утвердила сессия кортесов в Вальядолиде, должна была покрыть период в три года, но деньги на поездку требовались императору прямо сейчас, поскольку тех сумм, что выделила Арангонская корона, не хватало. Однако советникам Карла не удалось подготовить общественное мнение Кастилии или смягчить оскорбленные чувства кастильцев с помощью тактических уступок. Они надеялись ослабить оппозицию и, пренебрегая прецедентами, собрать кортесы в Сантьяго – отдаленном городе, удобном только для Карла, который намеревался отплыть из соседнего порта Ла-Корунья. Кроме того, они настаивали, что procuradores кортесов должны иметь все полномочия. Само по себе это требование было не ново, поскольку в 1499 и в 1506 годах корона уже настаивала на этом. Однако с тех пор ее авторитет был подорван борьбой за престолонаследие, и оба требования только еще сильнее обозлили города. Когда 1 апреля 1520 года в Сантьяго открылась сессия кортесов, обнаружилось, что Саламанка наотрез отказалась выполнять королевский приказ, а другие города подготовили для своих procuradores секретные инструкции. Фактически, только Бургос, Гранада и Севилья, где в городских советах доминировали сторонники Карла, предоставили своим представителям всю полноту полномочий, которой требовала корона.