облемы испанской монархии – проблемы взаимоотношений между все более «кастильским» отсутствующим монархом и его подданными, державшимися за свои традиционные свободы со всей страстью людей, опасавшихся, что вскоре лишатся их.
К 1580-м годам королевство Арагон стало одним из самых неуправляемых владений Филиппа II. Испытывая острое недоверие к намерениям кастильцев, его правящий класс отгородился от центра многочисленными фуэрос своего королевства, которые, по его мнению, являлись наилучшей гарантией защиты от вмешательства короля и кастильцев. Однако сама ситуация в Арагоне конца XVI века требовала вмешательства короля, если он хотел избежать большого пожара, поскольку социальное напряжение в этом королевстве непрерывно нарастало. В XV веке Арагон, в отличие от Каталонии, избежал гражданской войны, но в силу этого в нем не произошло соответствующих изменений аграрных отношений по типу Sentencia de Guadelupe. В течение XVI века отношения между землевладельцами и их вассалами, вероятно, ухудшались. Определенные трения были вызваны присутствием мавританского населения в количестве 50 000– 60 000 человек, значительная часть которого работала в поместьях мирян и на церковных землях. Со временем, когда население в целом выросло, старое христианское население стало возмущаться более благоприятным положением, которое занимали мавры и на рынке труда, и в сельском хозяйстве, где они возделывали наиболее плодородные земли. Начались столкновения между маврами, работавшими на богатых землях долины реки Эбро, и старыми христианами-горцами, которые каждую зиму спускались с Пиренеев со своими стадами. Хозяева земли старались защитить своих работников мавров, что служило дополнительным раздражителем для сельского населения, несшего на своих плечах тяжкое бремя феодальных поборов и привилегий. Арагонская знать могла обращаться со своими вассалами, как ей заблагорассудится, не опасаясь вмешательства короля. На сессии 1585 года в Монсоне кортесы заметно усилили свою и без того значительную власть, постановив, что любой вассал, поднявший оружие против своего сеньора, автоматически приговаривается к смерти.
Вассалы стали собираться в отряды для самозащиты от своих хозяев, но свою единственную надежду на окончательное освобождение они видели в обращении к королю. Поэтому на протяжении всего столетия они прилагали огромные усилия к тому, чтобы включить свои земли в состав королевских владений. Иногда эти усилия приводили к успеху. Так, в 1585 году в Монсоне Филипп положил конец вражде, продлившейся девяносто пять лет, когда согласился включить в состав королевских владений вассалов барона Монклуса, за что барон получил компенсацию в виде пожизненной пенсии в размере 800 эскудо в год. Но по-настоящему серьезное положение сложилось в графстве Рибагорса, самой большой феодальной вотчины Арагона, которое простиралось от Монсона до Пиренеев и включало в себя семнадцать городов и 216 деревень. Со стратегической точки зрения его включение в состав королевских владений было чрезвычайно выгодным, а его владелец герцог де Вильяэрмоса пребывал в таком раздражении из-за бунтарства своих вассалов, что сделка с короной обрадовала бы его больше, чем что-либо иное. К несчастью, включение Рибагорса в состав королевских владений бесконечно затягивалось. Королю не хотелось платить много денег в качестве компенсации, и, благодаря махинациям главного казначея Совета Арагона графа Чинчона, решение намеренно откладывалось.
Причина такого поведения Чинчона крылась в фамильной вражде, возникшей при самых невероятных и страшных обстоятельствах. В 1571 году двадцатисемилетний сын герцога де Вильяэрмоса, граф де Рибагорса, официально приговорил свою собственную жену к смерти по причине супружеской неверности, и этот приговор был должным образом приведен в исполнение. Жертвой этого «узаконенного» убийства стала племянница Чинчона. Графа де Рибагорса, бежавшего в Италию, схватили и в 1573 году по приказу короля казнили на площади Торрехон-де-Веласко вблизи Мадрида. Но с тех пор Чинчон стал заклятым врагом дома Вильяэрмоса. Свою месть он осуществлял и при дворе, и в поместьях Вильяэрмосы, где герцог регулярно вел войны со своими вассалами, пользовавшимися поддержкой отряда каталонских бандитов, которых тайно поощрял Чинчон, в то воемя как герцог прибегал к помощи французов из Беарна.
Очевидно, что ситуация, когда главный королевский министр, отвечавший за арагонские дела, оказался лично вовлечен в противостояние подобного масштаба с самым могущественным представителем арагонской знати, была чревата взрывоопасными последствиями. Но когда король наконец решил принять спасительные меры, он лишь ускорил катастрофу, которой надеялся избежать. Ему казалось, что единственный способ навести порядок в Арагоне – это бросить вызов традиции и назначить «беспристрастного» вице-короля, не являвшегося арагонцем по происхождению. Со своей обычной убежденностью в необходимости действовать по закону он отправил в Арагон маркиза Альменара (который на поверку оказался кузеном Чинчона), чтобы тот получил решение о законности этой процедуры у арагонского юстиции – высшего чиновника, задачей которого являлась защита свобод королевства. Несмотря на то что юстиция вынес положительное решение, арагонский правящий класс в целом был глубоко возмущен тем, что, по его мнению, являлось еще одной попыткой кастильцев урезать арагонские фуэрос. Таким образом, антикастильские чувства среди каталонского дворянства, духовенства и жителей Сарагосы уже испытывали лихорадочный подъем, когда весной 1590 года пришла весть о том, что Альменара возвращается в Арагон с еще большими полномочиями, предполагавшими, что в скором времени он будет назначен на пост вице-короля.
Именно в этот момент, за несколько дней до приезда Альменары, в Арагоне внезапно появилась самая неожиданная фигура – бывший секретарь короля Антонио Перес. Последние одиннадцать лет Перес содержался под жестким контролем в строгой изоляции от общества. В конце концов в феврале 1590 года он был подвергнут пыткам с целью заставить его раскрыть важную информацию об убийстве Эскобедо. Но у Переса еще оставались друзья, и в ночь на 19 апреля 1590 года ему удалось вырваться из заключения в Мадриде и, проскакав всю ночь, благополучно пересечь границу Арагона. Здесь ему была предоставлена традиционная арагонская привилегия manifestacion, благодаря которой человек, которому угрожали люди короля, получал право на защиту от арагонского юстиции, отправлявшего его в свою собственную тюрьму для manifestados до оглашения приговора.
Побег Антонио Переса стал страшным ударом для Филиппа. То, что Перес, являвшийся ходячим хранилищем множества государственных секретов, снова оказался на свободе, было достаточно серьезно уже само по себе. Но еще хуже, что он сбежал в королевство, где власть короля была так сильно ограничена, и главное в тот момент, когда недовольство и волнения достигли предела. Перес, вышедший из семьи арагонцев, прекрасно знал обо всех возможностях, которые давали ему арагонские законы, и был хорошо знаком с самыми влиятельными людьми Сарагосы. Когда Филипп (как всегда, убежденный в необходимости соблюдать положения закона) добился принятия юстицией решения против своего бывшего секретаря, Перес смог обнародовать хранившиеся у него доказательства и доку менты, изобличающие короля как соучастника убийства Эскобедо. Сознавая, что причиняет себе больше вреда, чем Пересу, король приостановил дело и обратился к своей последней надежде – трибуналу инквизиции. Это был один из трибуналов Арагона, где фуэрос не имели силы закона, и, если бы Перес попал в руки инквизиторов, с ним было бы покончено. Но ему удалось предупредить друзей, и 24 мая 1591 года, когда его тайком везли в тюрьму инквизиции, на улицу высыпала толпа жителей Сарагосы. С криками «Свободу!» и «Долой фуэрос!» толпа вырвала Переса из рук тюремщиков. Затем они ворвались во дворец маркиза Альменара и так сильно избили несчастного хозяина, что тот через две недели скончался.
Вести о мятеже в Сарагосе поставили перед Филиппом вопрос, решение которого он так долго пытался избежать, – нужно ли отправлять в Арагон армию. Дилемма была серьезной. На этот раз, помимо тяжелого положения в борьбе с Англией и Голландией, он столкнулся с множеством проблем у себя дома. Восстание закипало не только в Арагоне. Силами неугомонного приора Крато ветер мятежа веял и над Португалией, и даже в Кастилии ходили пасквили о короле-тиране. В такое время риски, связанные с отправкой армии в Арагон, были очевидны, особенно с учетом всегда существовавшей опасности, что на помощь арагонцам могли прийти каталонцы и валенсийцы.
Особая Хунта, учрежденная в Мадриде, чтобы консультировать короля по делам Арагона, разделилась: все три члена Совета Арагона, входившие в Хунту, как и приор монастыря Сан-Хуан (родной сын Альбы), стояли за то, чтобы проявить снисхождение, тогда как остальные члены Хунты выступали за репрессии. Несмотря на исчезновение фракции Эболи и герцога Альбы, между королевскими советниками по-прежнему существовали расхождения по вопросу провинциальных свобод – проблемы, имевшей неприятное сходство с проблемой Нидерландов. Однако на этот раз за плечами Филиппа был катастрофический провал политики репрессий Альбы в Нидерландах. Отдав войскам приказ сосредоточиться на границах Арагона, он надеялся, что ему не придется приказывать перейти ее, и объявил, что намерен лишь «сохранить их фуэрос и остановить тех, кто под предлогом их защиты на деле является реальной угрозой для них самих».
Однако избежать применения силы все же не удалось. Перес использовал все свое искусство для подстрекательства жителей Сарагосы, предупреждая, что Филипп планирует послать армию, чтобы лишить Арагон его свобод. Когда 24 сентября 1591 года была предпринята очередная попытка отправить Переса в тюрьму инквизиции, толпа снова пришла к нему на помощь, но на этот раз Перес, вырвавшись на свободу, бежал из Сарагосы, намереваясь укрыться во Франции. Но потом он снова передумал и переодетым вернулся в Сарагосу, планируя возглавить революцию, которая, вероятно, имела целью под защитой Франции превратить Арагон в республику по образцу Венеции.