Изгнание мавров, тщательно подготовленное и тщательно осуществленное в период с 1608 по 1614 год, было в определенной степени актом слабого правительства, стремившегося к дешевой популярности в период всеобщего национального недовольства. Но хотя правительство действовало в ответ на давление снизу, сама сложность проблемы мавров в целом придает определенное правдоподобие предположению, что изгнание было единственно возможным решением. В основе своей проблема мавров заключалась в том, что они представляли собой неассимилированное – а возможно, и не поддающееся ассимиляции – национальное меньшинство, создававшее бесконечные проблемы еще с момента завоевания Гранады. Разбросанность мавританского населения по всей Кастилии, возникшая после подавления второго восстания в Альпухаррас в 1570 году, лишь усложнила дело, распространив проблемы на территории, где раньше мавры не проживали. С 1570 года проблема мавров стала и кастильской, и валенсийской, и арагонской, хотя ее характер в разных регионах мог быть различным.
Наиболее серьезно эта проблема проявилась в Валенсии. В 1609 году в Валенсии проживало 135 000 мавров, что, вероятно, составляло треть всего населения королевства, и этот процент постоянно рос, поскольку в период с 1563 по 1609 год мавританское население увеличилось на 70 процентов против 45 процентов роста численности «старого» христианского населения. Мавры сформировали сплоченную общину под знаковым названием la nacion de los cristianos nuevos de moros del reino de Valencia («мавританская нация новых христиан Валенсии». – Пер.). Сами размеры этой общины вызывали у валенсийцев страх в то время, когда опасность нападения турок на Левантийское побережье по-прежнему казалась совершенно реальной. Известия о связях между арагонскими маврами и французским губернатором Беарна тоже не успокаивали. В глазах таких людей, как архиепископ Валенсии Рибера, турецко-протестантско-мавританский заговор выглядел вполне правдоподобно, и ему определенно можно было придать правдоподобие в глазах всех тех, кто хотел бы видеть Валенсию без мавров. К ним принадлежали и те аристократы-землевладельцы, чьими вассалами были «старые» христиане, завидовавшие процветанию землевладельцев с вассалами-маврами, и низший слой «старого» христианского населения, желавший получить землю, которую занимали мавры. Но у валенсийских мавров были могущественные покровители в лице большинства знатных дворян, доходы которых зависели от мавританских вассалов, работавших на их земле. То же самое можно сказать и о горожанах, дававших аристократам займы, обеспечением которых служили доходы с их поместий.
Эти люди тоже были против любых резких изменений, способных снизить процент, который они получали со своих censos.
Такое равновесие сил в Валенсии предполагает, что если бы королевство было предоставлено само себе, мавры бы в нем остались. Но присутствие мавров в Кастилии порождало напряженность, что играла на руку тем, кто выступал за полное изгнание мавров с полуострова. Кастильские мавры, в отличие от их валенсийских собратьев, были лишены корней и разобщены, и если валенсийские мавры в большинстве своем занимались земледелием, то мавры, оказавшиеся в Кастилии, стекались в города, где выполняли разную подсобную работу. Они были носильщиками, посыльными, погонщиками мулов и мелкими ремесленниками. С учетом их разобщенности они едва ли представляли серьезную опасность, но многие «старые» христиане не любили их за то, что они слишком бедно жили, слишком тяжело работали и слишком быстро плодились. В такой атмосфере нетрудно было разжигать в народе эту нелюбовь с помощью лживых утверждений, что причина всех последних несчастий Испании кроется в постоянном присутствии неверных в стране, которая называет себя католической.
Как только эти настроения охватили население, защитники мавров уже не смели поднимать голоса, и все возражения против высылки затихли сами собой. Огромная бюрократическая машина пришла в движение: мавров сгоняли к границам и портам, и, в конце концов, большинство из них уехали в Северную Африку, где многие умерли от усталости и голода или были перебиты своими же собратьями. На сегодняшний день общее число покинувших Испанию мавров оценивается в 275 000 при вероятной численности мавританского населения свыше 300 000 человек. Ниже указано распределение количества эмигрантов по регионам:
Экономические последствия изгнания мавров из Испании до сих пор не ясны. Приемлемую оценку следует искать на региональной основе, поскольку экономическое значение мавров различалось для разных территорий. Несмотря на свое трудолюбие, они не были ни богатыми, ни экономически предприимчивыми членами общества, и было бы абсурдным полагать, что их изгнание имело для экономики результаты, сравнимые с изгнанием евреев в 1492 году. Но в некоторых областях их отъезд оставил бреши, которые оказалось трудно, если не невозможно, заполнить. Так, в Севилье проживало около 7000 мавров, выполнявших такую скромную, но незаменимую работу, как носильщики, возницы и рабочие в доках, и внезапное исчезновение этих людей добавило порту множество проблем.
В Кастилии мавры были слишком разбросаны, чтобы их исчезновение могло иметь серьезные экономическое последствия, но в Арагоне и Валенсии дело обстояло совсем по-другому. В Арагоне хозяйство на узкой плодородной полоске к югу от реки Эбро оказалось разрушено. В Валенсии последствия варьировались от одного района к другому, и в некоторых местах были компенсированы за счет планов по восстановлению численности, в соответствии с которыми покинутые земли заселялись «старыми» христианами. Однако в целом для валенсийской экономики результат оказался катастрофическим. Больше всего потеряли те дворяне, которые нанимали мавров для работы в своих поместьях и чьи доходы зависели от денег, выплачиваемых их мавританскими вассалами. Они понесли тяжелые потери, но до определенной степени эти потери удалось смягчить, благодаря политике правительства Лермы, переложившего их на плечи буржуазии. Это было сделано с помощью принятой в 1614 году программы, которая понизила ставку по censales до 5 процентов. Потери легли на плечи кредиторов, являвшихся в большинстве своем представителями валенсийской буржуазии, а также на религиозные и благотворительные организации, изначально дававшие дворянам займы под обеспечение доходами с их поместий. Таким образом, режим Лермы снова воспользовался своей обычной практикой благоприятствования привилегированным слоям за счет менее привилегированных и не способных отстоять свои интересы при дворе.
В атмосфере национальной эйфории по поводу изгнания мавров его практические последствия с легкостью остались незамеченными. И только позднее, когда Оливарес и его соратники попытались взять в оборот как реальные, так и мнимые богатства периферийных регионов полуострова, власть осознала истинное значение изгнания. В 1633 году королевский духовник писал: «Прошло совсем немного времени после изгнания мавров – действия, причинившего так много вреда этим королевствам, что было бы хорошей идеей вернуть их назад, если бы только удалось их убедить принять нашу святую веру». Но что сделано, то сделано. Режим герцога Лерма никогда особенно не задумывался о завтрашнем дне, и изгнание мавров является ярким олицетворением его просчетов в рамках общего пренебрежения экономическими реалиями, его готовности принимать самые простые решение при встрече с действительно трудными проблема ми и его склонности уступать давлению общества или отдельных его групп. В то время, когда Кастилия так нуждалась в разумном управлении, этот режим довольствовался тем, что шел туда, куда его вели другие. Это было правительство, предпочитавшее реальной политике мнимые панацеи, правительство, не способное предложить больному обществу ничего, кроме высокопарных фраз и пустых жестов.
Структура общества
Если изгнать мавров из Испании было сравнительно легко, то стереть с лица полуострова следы мавританской цивилизации оказалось бесконечно труднее. Мавританский уклад оказал глубокое влияние на испанское общество, и стремление Испании избавиться от влияния Африки неизбежно вылилось в медленный и болезненный процесс. Когда в XVI веке в Севилье впервые стали строить дома, смотревшие фасадом на улицу, а не во двор, как при арабах, это воспринималось как своего рода революция. Еще более существенной революцией стало то, что возле окон начали появляться женщины, поскольку именно в семейной жизни и в том, что касалось роли женщины в обществе, мавританские обычаи укоренились глубже всего. Испанские высшие классы унаследовали мавританский обычай держать своих женщин взаперти, да и сами женщины сохраняли многие мавританские привычки. Они сидели на подушках вместо того, чтобы пользоваться стульями; почти во всей Испании, за исключением севера и северо-запада, несмотря на постоянные королевские запреты, ходили с полузакрытыми лицами. И еще они имели совершенно необычную привычку – возможно, тоже родом из Африки – обгрызать изделия из глазурованной керамики. Возможно, именно этим объяснялась их бледность. Но самое яркое напоминание о мавританском прошлом следует искать в огромном неравенстве между полами, значительно большем, чем в тогдашней Северной Европе, что нашло отражение в невероятно галантном отношении мужчин к слабому полу.
Под одновременным влиянием Европы и Америки обычаи начали медленно меняться. Появление в Севилье богатых и раскрепощенных креолок из Нового Света привело к постепенному смягчению норм морали, и вуаль стала использоваться как удобный способ маскировки, а не признак скромности. Но, несмотря на эти изменения, в XVII веке положение испанских женщин из высших классов изменилось по отношению к Средневековью гораздо меньше, чем положение женщин в других европейских странах. Женщина, занимавшая центральное положение в семье, оставалась хранительницей традиционных идеалов и обычаев, многие из которых были переняты от мавров за то долгое время, когда они являлись хозяевами Испании.