а ними следовали тысячи тех, кто занимал или стремился занять место у них на службе. В то время, когда численность населения Кастилии упала, население Мадрида продолжало расти: с 4000 в 1530 году до 37 000 в 1594 году и с 70 000 до 100 000 в период царствования Филиппа IV. Двор играл роль огромного магнита, притягивая к себе со всех концов страны безродных, бесчестных и амбициозных. Сознавая это, правительство в 1611 году приказало знати вернуться в свои поместья в надежде очистить двор от паразитов, но этот приказ постигла участь большинства благих намерений Лермы, и arbitristas тщетно продолжали метать громы и молнии, возражая против неконтролируемого роста громадной столицы, высасывавшей живую кровь Кастилии.
Младшие сыновья и обедневшие идальго толпились при дворе в надежде сделать или восстановить состояния. И эта надежда не казалась беспочвенной в то время, когда некий Родриго Кальдерон смог получить маркизат Сиете Иглесиас и годовой доход в 200 000 дукатов. Двор мог предложить многое, не только место в доме знатного аристократа или, если повезет, во дворце, но и место в быстро растущей бюрократической машине испанской монархии. Единственным недостатком службы в качестве королевского чиновника было то, что она требовала хотя бы немного образования. Но с годами распространение образовательных учреждений в Кастилии стало с успехом обеспечивать эту потребность. Согласно одному из arbitristas, Фернандесу Наваррете, в Испании было тридцать два университета и 4000 начальных школ, выпускавших гораздо больше образованных или полуобразованных учеников, чем могли надеяться найти место по профессии. На протяжении всего XVI века наблюдалось создание новых университетов и колехио. С 1516 года появился двадцать один университет, и в одной только Саламанке открылись восемнадцать новых колехио. Поскольку число соискателей места в администрации значительно превышало количество доступных мест, колехио приходилось самим заботиться о своих выпускниках. Лучше всего это могли сделать знаменитые Colegios Mayores, например те четыре из Саламанки, которые были элитарными заведениями, фактически имевшими статус независимых структур внутри университетов. Colegios Mayores, которые изначально предназначались для истинных талантов, дали Испании многих выдающихся ученых, священников и управленцев. Так, Colegio Mayor de Cuenca в Саламанке за пятьдесят лет дал шесть кардиналов, двадцать архиепископов и восемь вице-королей. Но со временем бедность перестала быть необходимым условием для поступления, и стандарты обучения снизились. Однако положение Colegios Mayores оставалось неуязвимым. Он имели обыкновение держать при дворе своих бывших учеников, известных как hacedores, – людей высокопоставленных и влиятельных, которые поддерживали кандидатуры выпускников своих колехио при назначении на официальные посты, понимая, что колехио, в свою очередь, оставят у себя места для их друзей и родственников. Если в данное время никакого подходящего места не было, привилегированных студентов устраивали в специальные пансионы, где они могли с большим комфортом жить годами – иногда по пятнадцать – двадцать лет, – ожидая появления желаемой вакансии.
Таким образом, влияние, привилегии и рекомендации были необходимыми условиями. У более талантливых выпускников оставалось мало шансов получить хорошее место, если только им не удавалось найти влиятельного покровителя. Как следствие, огромная армия студентов вливалась в ряды безработных. Тем не менее степень давала хотя бы какой-то статус, и у ее обладателя всегда оставалась возможность удачного взлета: «Человек учится и учится, а затем, если повезет, то, когда он меньше всего этого ожидает, обнаруживает у себя в руке посох или митру на голове». Казалось, все сговорились привлекать население к экономически непродуктивным занятиям. Всегда был шанс, что после долгих лет ожидания вам вдруг улыбнется удача. И в любом случае какова альтернатива? Как было сказано в 1620 году: «Количество священников, монахов и студентов удвоилось, поскольку у этих людей не было другого способа заработать себе на жизнь». На самом деле, если церковь двор и бюрократия поглощали слишком большое количество работоспособного населения Кастилии, это происходило не только благодаря присущей им привлекательности для общества, с презрением относившегося к более «низким» занятиям, а еще и потому, что в рамках слаборазвитой экономики они предлагали практически единственную перспективу получения хорошо оплачиваемой работы.
Большинство arbitristas в качестве решения проблемы рекомендовали уменьшить количество школ и монастырей и очистить двор от лишних людей. Но в действительности это означало ошибочно принимать симптомы за причину. Гонсалес Сельориго был единственным, кто понимал, что главная проблема состоит не столько в том, что двор и высшие классы тратят слишком много – поскольку сами эти траты создают полезный спрос на товары и услуги, – сколько в диспропорции между расходами и инвестициями. «Деньги не являются истинным богатством», – писал он. Его позиция заключалось в том, что для увеличения национального богатства необходимо не столько накопление драгоценных металлов, сколько расширение возможностей национального производства. Этого можно было достичь, только вкладывая много денег в развитие сельского хозяйства и промышленного производства. Но избыточное богатство вкладывалось непродуктивно, «растворялось в воздухе, уходя на бумаги, контракты, censos и векселя, наличные деньги, серебро и золото, вместо того чтобы расходоваться на то, что приносит прибыль и привлекает богатства извне, чтобы увеличивать богатства внутри. В результате в Испании нет денег, золота и серебра, потому что их слишком много, и не богата она из-за своего богатства…».
Соображения Гонсалеса де Сельориго по поводу того, как использовалось – или не использовалось – богатство, находят определенное подтверждение в описи владений богатого королевского чиновника дона Алонсо Рамирес де Прадо, члена Совета Кастилии, арестованного в 1607 году за взяточничество. Помимо дома, который он купил у герцога Альбы за 44 000 дукатов, он владел следующей собственностью (цифры даны в эскудо, стоивших на тот момент 400 мараведи, против 375 мараведи за дукат):
Эта опись подкрепляет настойчивые уверения Гонсалеса в неотложной необходимости выкупа juros и уменьшения огромного бремени лежавших на Кастилии долгов короны, которые отвлекали избыточные средства в непродуктивные сферы.
Таким образом, для Госалеса де Сельориго Кастилия была обществом, в котором и деньги, и труд использовались неправильно; обществом, где на каждого честного труженика, делавшего нужную работу, приходилось по тридцать паразитов; обществом с ложными ценностями, принимавшим призраки за реальность, а реальность за призраки. И то, что это общество породило блестящую цивилизацию, столь же богатую на культурные достижения, сколь бедную на достижения экономические, было лишь одним из ее многочисленных парадоксов. Потому что эта эпоха медных денег стала золотым веком Испании.
Социальное и экономическое устройство страны никоим образом не препятствовало писателям и художникам. У высших классов было достаточно денег, чтобы помогать им, и достаточно свободного времени, чтобы наслаждаться их произведениями. Многие представители знати гордились тем, что покровительствовали искусству. Так, графы Гондомар и Оливарес собрали огромные библиотеки; дворцы графа Монтеррея и маркиза Леганеса славились своими галереями живописи. Коллекционированию очень сильно способствовали часто проводившиеся в Мадриде аукционы, позволившие такому знатоку, как дон Хуан де Эспина, собрать на распродажах из домов аристократии замечательную коллекцию диковин и произведений искусства. Сам Эспина был человеком эксцентричным и до некоторой степени затворником, но у многих других представителей высшего общества Мадрида двери всегда были открыты для поэтов и художников.
В целом богатства аристократии тратились, видимо, больше на покровительство литературе и живописи, чем архитектуре. В XV и XVI веках строили много дворцов, но XVII век обязан строительством самых впечатляющих зданий скорее церкви, чем аристократии. При возведении бесчисленных церквей и монастырей суровость Эрреры постепенно уступала место более пышному и театральному стилю, кульминацией которого стала часто доходящая до безумия витиеватость барокко Чурригереско.
Если упадок аристократического строительства можно в какой-то степени считать показателем уменьшения богатства аристократии – по крайней мере, по сравнению с богатством церкви, – то у грандов еще оставалось достаточно денег, чтобы побаловать себя напряженным соперничеством в деле покровительства писателям и художникам. Это было особенно характерно для Андалусии, где между тремя знатными домами – Гусман, Афан де Рибера и Хирон – шла яростная борьба за покровительство самым выдающимся талантам. Более того, эти покровители часто были и большими знатоками. Дон Фернандо Афан де Рибера, герцог Алкала (1584–1637) был художником-любителем, страстным собирателем книг и выдающимся ученым-латинистом, посвящавшим свое свободное время изучению кастильской древности. Граф Оливарес после окончания университета Саламанки провел несколько лет в Севилье в компании поэтов и писателей и сам пробовал себя в сочинении стихов. Став фаворитом Филиппа IV, который сам был большим знатоком и покровителем искусства и литературы, он превратил дворец в блестящий литературно-художественный центр, славившийся своими театральными постановками и литературными вечерами, где среди участников значились такие выдающиеся имена, как Лопе де Вега и Кальдерон де ла Барка.
Таким образом, атмосфера благоприятствовала литературному и художественному творчеству. Впрочем, как на собственном горьком опыте пришлось узнать Сервантесу, постоянный доход не был гарантирован даже гению. В то же время моральная и эмоциональная вовлеченность интеллектуалов в трагическую судьбу их родной земли, по-видимому, служила дополнительным стимулом, придавая еще больше яркости их воображению и направляя его в плодотворное творческое русло. Это особенно справедливо для Сервантеса, чья жизнь (1547–1616) охватывала две эпохи: эпоху триумфа империи и эпоху ее упадка. Кризис конца XVI века провел по жизни Сервантеса, как и по жизни всей Испании, черту, отделившую героические дни от дней desengaño. Сервантесу каким-то чудом удалось сохранить баланс между оптимизмом и пессимизмом, энтузиазмом и иронией, но он показал то, что было самой поразительной чертой литературных и художественных произведений XVII века, – глубокий разрыв между двумя мирами: миром духа и миром плоти, которые сосуществуют, но всегда остаются разделенными. Этот постоянный дуализм между духом и плотью, мечтой и реальностью весьма характерен для всей европейской цивилизации XVII века, но в Испании он достиг такой интенсивности, какой редко достигал где-либо еще. Это видно в сочинениях Кальдерона и в портретах Веласкеса; это породило горькую сатиру Кеведо. «Есть много вещей, которые кажутся существующими и имеющими свое бытие, и все же они не более чем название и видимость», – писал Кеведо в конце жизни. Но что было реальностью, а что иллюзией в общес