Я на это не способна. Мне нужно, чтобы была подстелена соломка на тот случай, если вдруг упаду.
Мама с папой очень возгордились, когда увидели мою первую опубликованную статью. Правда, папа удивился, что мне ничего не заплатили. И в его удивлении сквозило некое снисхождение.
Кто ничего не просит, у того ничего нет.
Собравшись с духом, я заявляю редактору журнала, что хотела бы получить гонорар. Он весело так на меня посмотрел: «Гонорар? Сколько?» «Не знаю», — признаюсь я, краснея. Но у меня есть приятельница, которая пишет для одного журнала, и ей платят за каждую статью. Она получила три тысячи франков за две странички. «В каком же журнале ее публикуют?» — «Glamour». Став совершенно пунцовой, я мечтала провалиться сквозь землю. Сравнить Glamour с престижнейшим литературным журналом, в котором напечатали мои статьи! Означает ли это, что я должна навсегда распрощаться с редактором и его журналом? Мне хотелось взять мои слова обратно. Самое главное для меня — это публиковаться. Я поблагодарила редактора за то, что он меня принял. Он не обязан мне платить! Редактор, ласково улыбнувшись, спокойно продолжил, словно ничуть не рассердился на мою наивность, а просто хочет раскрыть мне глаза: «Этот журнал получает дотации от государства, мой птенчик. Но если вы нуждаетесь в деньгах, то скажите мне, и я охотно вам их дам. Сколько вы хотите?»
Он вытащил свою чековую книжку. Я стояла красная, как мак. Вот вам пожалуйста: я выпрашиваю деньги, как некогда у бабушки с дедушкой. «Нет-нет. Вы меня не так поняли. Я очень сожалею, извините».
Инцидент исчерпан. Он настолько дорого мне обошелся, настолько меня унизил, что многие годы я больше не заикаюсь о деньгах.
Мой первый роман вышел в свет. Со стороны некоторым кажется, что это манна небесная.
При подписании контракта издатель выписал мне чек на пять тысяч франков. После выхода книги он дал мне еще пять тысяч. Это не так много, но уже кое-что. Мой аванс в счет прибыли с продаж. Мой первый роман издается тиражом в пять тысяч экземпляров.
Некоторое время спустя, просмотрев мою почту, отец сообщает мне по телефону: «Продано 550 экземпляров. Ты должна издательству 6000 франков». Папа просто констатирует факт. Он думает, что мне придется отдать деньги обратно. Эта незначительная фраза оставляет во мне глубокое чувство унижения. Я не стою даже тех первых денег, которые заработала моим первым произведением. Я стою от силы четыре тысячи. Есть над чем посмеяться.
Тогда я думала, что я первый писатель, с кем такое случилось… Мне казалось, что поражение напечатано на моем лбу, как клеймо каторжника. Я была совершенно уверена: всем известно, что я должна издательству деньги; что мне выплатили десять тысяч франков, доверившись мне (доверяя издателю серии, выступившему гарантом качества моей продукции), и что в издательстве ошиблись на мой счет. Я не оправдала доверия.
Я едва осмеливаюсь появляться в издательстве. Чувствую себя воровкой. Любые упоминания о моей книге — даже простое заявление пресс-атташе: «Это провал» — бередят мою рану. Мне ужасно стыдно. Весть о столь ничтожном количестве проданных экземпляров веселит папу от души. Он и знать не знает, что его смех причиняет мне такую боль.
Если книгу не покупают, она не может быть хорошей. Всякий читатель, почтивший своим вниманием мое произведение, не вызывает уважения у меня.
Мне потребовалось целых пять лет, чтобы оправиться. Я боялась, что отныне все двери для меня закрыты. Какой издатель захочет вкладывать деньги в такое гиблое предприятие, как писатель без читателя?
Pensee Universelle[4]. Когда я училась на подготовительных курсах, помню, как однажды мы с ребятами ржали до упаду, держа за кончик, как грязную тряпку, роман, опубликованный одним нашим товарищем за свой счет. Мы прочли в нем три строчки. «Пруста мне, и побыстрей», — воскликнул один из нас, как светская дама, требующая нюхательной соли.
Мы и понятия не имели, что в свое время Пруст опубликовал в издательстве «Грассе» первый том «В поисках утраченного времени» за свой счет.
При поддержке мужа я учусь законам рынка. Издатель — это торговец. Не он должен определять ценность моего произведения. Я сама должна назначить цену. Поверить в себя.
Как же тяжело поверить в себя! Но никуда не денешься. Как ни странно, вера в себя свидетельствует о смирении. Ведь было бы верхом высокомерия отказаться продавать свои произведения, считая, что их очевидные достоинства сами собою проявятся в будущем. Подобную позицию очень легко спутать с ослеплением глупостью. Так скажем себе: непризнанных гениев мало.
Настроившись на сражение, я предупреждаю издателя серии, что за четвертую книгу хочу получить деньги. Он соглашается. «Сто тысяч франков требовать, конечно, нельзя, — говорит он, — а вот пятьдесят…» Я с трудом скрываю удивление. Сто тысяч франков? Я и не думала просить столько. Мне и пятьдесят-то тысяч кажутся баснословной суммой.
Вскоре получаю контракт и любезное письмо от издателя, в котором нет ни слова о деньгах.
Несколько лет назад, прочтя такое письмо, я была бы на седьмом небе от счастья. Но теперь я с яростью взираю на бумажку. Они что, издеваются надо мной?
Через два дня приходит еще одно письмо, от помощника издателя, с указанием суммы в двадцать тысяч франков. Денежные отношения всегда обсуждаются отдельно.
В бешенстве я отпечатываю длинное письмо, в котором излагаю все свои претензии и все, что думаю по поводу такой скупости.
— Нет, — говорит мой муж, — ты должна поблагодарить помощника издателя и просто сообщить ему, что он ошибся относительно уже оговоренной суммы гонорара.
— Да ничего с ним не было оговорено! Я с ним даже никогда не встречалась.
— Это та сумма, на которой вы сошлись с издателем серии. Он действует от имени всего издательства.
Никогда в жизни я не писала столь короткого письма: уважаемый имярек, благодарю вас за письмо от такого-то и предложение двадцати тысяч франков. Но мы договаривались о пятидесяти тысячах франков. Прошу принять мои уверения в глубоком уважении и т. д.
Когда я заехала в Париж, помощник издателя сообщил мне, широко улыбаясь, что ради меня ему удалось «выбить» пятьдесят тысяч франков.
«За следующую книгу требуй двести тысяч, — говорит муж. — Нужно сразу требовать много, а потом вести переговоры. Это единственный способ сделать так, чтобы тебя заметили».
Сумма кажется мне неслыханной. Да кто я такая, чтобы претендовать на нее! Я боюсь, что мне рассмеются в лицо.
Но ради своей книги нужно иметь смелость перебороть себя, как ради ребенка без колебаний жертвуют своей гордостью. Необходимо дать книге шанс.
Разговаривая по телефону с издателем серии, я со смущенным смешком называю сумму.
На следующий день он перезванивает. Редактор подскочил до потолка: и речи быть не может! Тут даже нет темы для переговоров.
Я хмуро его выслушиваю, чувствуя себя девочкой, что стреляет в пианиста и которую за это отчитывают. Уже готовая пойти на попятный и рассыпаться в извинениях.
«Бедняга редактор! — смеется муж. — Надо думать, здоровенную шишку себе набил! Конечно, он подскочил до потолка: это бизнес».
Значит, бизнес.
Бизнес. Это слово обладает невероятной привлекательностью, поскольку вызывает образ роскошных особняков с мраморными коридорами и мягкими креслами, в которых, уютно устроившись, пьют виски со льдом, поданный любезным официантом, и слушают нежную музыку, которую исполняет на фортепьяно скромный виртуоз, недавно эмигрировавший из России; лимузины и поездки на такси по двадцать раз в день (разве есть иной способ передвижения по городу?); шикарные спортивные клубы, путешествия на «конкорде» с улыбчивыми стюардессами, которые, стоит вам только захотеть, вмиг окажутся в вашей постели, а пока они предложат вам французское шампанское и утиное жаркое; подоткнут вам одеяло и споют колыбельную (достаточно посмотреть рекламу авиакомпании British Airways в журналах, где мамаша в стиле тридцатых годов держит на руках вальяжно развалившегося, маленького и толстенького усатого бизнесмена); пятизвездочные рестораны, где пьют и едят не глядя на цены; костюмы из тончайшей итальянской шерсти, галстуки по последнему писку моды, носки настоящей шотландской выделки, идеально отглаженные рубашки с золотыми запонками с бриллиантами, ботинки по тысяче евро за пару, часы Rolex, по-мужски небрежно застегнутые на запястье. Роскошь в каждой детали. Тратить не считая. Отхватить от жизни кусок пожирнее.
Возможно, большинство этих мальчиков, закончивших школы бизнеса и в 25 лет зарабатывающих колоссальные деньги, на самом деле жалкие подлецы. Возможно, деньги меня неодолимо влекут просто потому, что я сделала выбор в духе времени.
Но закваски делового человека — жесткости, уверенности в себе, веры в собственные силы, смелости, наглости, высокомерия, которыми нужно обладать, чтобы преуспеть в делах, — этого у меня нет.
Неудачи действуют на меня угнетающе. Необязательно именно мои. Проходя каждый вечер мимо пустого ресторана, владелец которого, меланхолично опершись о стойку, всякий раз бросает на меня взгляд, в котором даже на мгновение не загорается надежда, что я зайду, я решительно не понимаю, почему он до сих пор не покончил с собой.
Деловой человек — игрок. Он взвешивает риск, все рассчитывает, но и умеет ставить на кон. Ставить на кон — значит быть готовым проиграть. Проиграть все: имущество, деньги, любовь, жизнь.
Я слишком боюсь проиграть, чтобы ставить на кон.
Именно это «подкупило» меня в будущем муже. Он с самого начала был готов меня потерять. Он никогда не шел ни на какие компромиссы, чтобы меня удержать. Не боялся остаться один. Он знал себе цену. Это меня поразило.
Бизнес — это состояние тех, кто властвует, тщательно рассчитывает, но не мелочится, зарабатывает по-крупному, кто познал фундаментальные законы игры жизни и умело передвигает пешки по шахматной доске. «Деньги! — говорит мне одна молоденькая девушка-банкир. — Вот главное, даже если и не в них счастье. Лучше быть богатым и счастливым, чем бедным и несчастным. Между шерстяным свитером и свитером из кашемира я выбираю кашемир, между дешевыми побрякушками и украшением с бриллиантом — бриллиант, между пальто из искусственного меха и норковой шубой — норку».