Когда учитель раз приобнял ее за плечи, она не стала сопротивляться. Когда положил руку ей на колено, не оттолкнула его. Когда сказал, что именно из-за нее ждет начала каждого рабочего дня, она поверила. А когда в один слякотный зимний день он предложил подвезти ее до дома, а сам повез в лес, задрал ей юбку, сорвал трусики, надел презерватив и в душной темноте салона лишил ее девственности, запятнав кровью сиденье, – она не протестовала, а, отвернувшись, смотрела в окно на дождь. Она словно окаменела и просто ждала, когда все закончится.
Ей никогда не приходило в голову рассказать кому-нибудь о произошедшем. Ни в тот раз, ни в последующие.
«Одиннадцать сред, – думала Табита, слушая, как наверху бормочет во сне Микаэла. – Или двенадцать?»
Была очередная среда. Она ждала после урока, а мистер Риз прошел мимо, даже не взглянув на нее. Табита подошла к окну и увидела, как от здания школы отъезжает его машина. Вот так все и закончилось, словно ничего не было, словно он просто стер ее из своей памяти. Неделю за неделей она высиживала на его уроках, а его взгляд проходил сквозь нее, словно на месте Табиты Харди было пустое место. Она не чувствовала ни горечи, ни облегчения. Она вообще ничего не чувствовала. Это было похоже на сон, сон в темноте, и Табита никак не могла собрать воедино его фрагменты, чтобы получилась осмысленная история.
Почему же она, маленькая злюка, сирота Табита Харди, которая не боялась хулиганов и читала книжки о правах женщин, допустила такое?
Почему она не думала об этом все пятнадцать лет и молчала на сеансах психотерапии? Отчего ей не было стыдно, она не злилась, оставаясь равнодушной? Она всегда была бойцом, но ей и в голову не приходило, что можно сражаться за себя.
Табита смотрела в ночной мрак. Возможно, думала она, из-за того, что она жалка или у нее не все в порядке с головой. Или неприятие случившегося было так сильно, что она загнала его очень глубоко внутрь. Мора Пьоцци, наверное, права – это самое настоящее насилие, которое причинило сильнейшую травму. Конечно, права. Ей было пятнадцать, а ему около сорока пяти.
И вот теперь этот человек, который надругался над ней, мертв. Мистер Риз, учитель математики. Стюарт Риз, сосед. Опора деревенской общины. Его тело в ее сарае, машина припаркована снаружи, а его кровь на ней, на Табите.
Она так сильно прикусила губу, что ощутила какой-то железистый привкус. Чтобы темнота стала еще темнее, Табита закрыла глаза руками. Она никак не могла вспомнить тот день, даже несколько его обрывков. День лютой непогоды и затаившегося страха. День, когда нужно было ползти вслепую, чтобы дожить до его конца.
Так что же произошло? Зачем он пришел к ней домой, почему он умер и что она тогда делала?
Ее адвокат считает, что она убила его. Верила ли в это сама Табита? Она не знала. Она не знала, и страх от этого незнания пропитывал ее, словно яд. Она понятия не имела, что ей делать, как поступить. Ей не к кому было обратиться, а ночь все тянулась и тянулась, но даже когда наступил рассвет, она все еще не нашла решения.
Глава 15
– Вы в порядке?
Табита оглянулась и встретила беспокойный взгляд Ингрид. Табита стояла в углу прогулочного двора. Заключенные имели право на ежедневную часовую прогулку на свежем воздухе. Прогулка значилась в распорядке дня; в сущности, там много чего значилось и было доступно, но администрация тюрьмы могла в любой момент внести в него изменения без предварительного уведомления. Даже за то короткое время, что Табита провела в «Кроу Грейндж», прогулки несколько раз отменялись – то из соображений безопасности, то из-за нехватки персонала, а один раз так вообще без объяснения причин.
Сегодня, после ужасной ночи, Табита испытывала радость, что ей удалось выбраться на воздух. Двор с трех сторон был обнесен постройками, а с четвертой отгорожен забором, за которым был еще один двор. Зато здесь можно было смотреть на небо, и это являлось настоящим облегчением, несмотря на холодный и серый день.
Некоторые из заключенных использовали этот час для физических упражнений. Какая-то женщина готовилась к Лондонскому марафону. Бежать по улицам столицы она, естественно, не могла, так как отбывала тридцатилетний срок за убийство трех гангстеров. Ее личный марафон должен был состояться на местном футбольном поле – ровно двести кругов.
Тюремный двор напоминал Табите школьную площадку, где дети сбивались в группы: «крутые» и их прихлебатели, «отверженные», хулиганы, «затюканные» и одинокие. Табита вела себя так же, как и в школе: уходила в самый дальний угол в надежде, что никто не обратит на нее особого внимания.
Когда Ингрид заговорила с ней, Табита стояла, прислонившись к проволочному забору, запрокинув голову и прикрыв глаза.
– Не стоило церемониться, – сказала она Ингрид.
– Да не то чтобы я церемонилась, – ответила та, – но мне показалось, что вы чем-то обеспокоены.
– Что, хочешь поведать мне еще какое-нибудь местное правило?
Ингрид огляделась:
– Вы ведете себя уж больно отчужденно. Я, конечно, не предлагаю напрашиваться на знакомство со всеми подряд, но если человек постоянно один, то его начинают подозревать черт знает в чем.
– Я не собираюсь здесь надолго задерживаться, – ответила Табита, но как-то вяло и неуверенно. – Так что их подозрения меня мало волнуют.
– Послушайте, я в том же положении, что и вы, – улыбнулась Ингрид. – У меня скоро состоится заседание по условно-досрочному освобождению. Всегда есть на что надеяться. Сразу начинаешь мечтать о жизни на воле. Знаете ли, еда, хорошая компания… Но мне обычно представляется, что я просто гуляю.
– Не надо, – сказала Табита, попытавшись улыбнуться, словно они вели самый обычный разговор.
Лицо Ингрид несколько посерьезнело:
– А если откровенно, как дела?
– Когда я была маленькой, меня учили, что если тебя спрашивают: «Как дела?» – всегда нужно отвечать: «Прекрасно!»
Ингрид коснулась плеча Табиты:
– Одной тебе здесь не справиться. Нужно с кем-нибудь разговаривать. Пусть даже не со мной. Но надо найти себе собеседника. Те, кто молчат, кончают тем, что либо вскрывают себе вены, либо начинают тянуть травку, а то и еще что похуже.
– Ну ладно, – уступила Табита. – Ответ: сейчас у меня не все прекрасно.
Она глубоко вздохнула и рассказала о своем разговоре с Морой. Закончив, Табита с любопытством заглянула в лицо Ингрид.
– Еще есть совет?
– Да. Лгать можно. Даже друзьям, даже сокамерникам. И мне. Но адвокату нужно говорить только правду. Адвокат… – она немного помялась, – адвокат – это как священник. И тому и другому надо рассказывать все, и хорошее, и плохое. Ну, конечно, если ты невиновна. Иначе опять солжешь.
– Да она все равно мне не верит.
– А ей и не надо верить тебе. У нее задача вытащить тебя отсюда.
Ингрид сузила глаза и так пристально посмотрела на Табиту, что та нервно рассмеялась.
– Что?
– Ведь есть что-то еще, а?
– Что?
Табите вдруг показалось, что стало еще холоднее. Она сунула руки в карманы своей ветровки.
– Знаешь, когда думаешь о своем деле в три часа ночи…
– Вот еще правило: не надо думать о таких вещах в три часа ночи.
– Не знаю, какого обо мне мнения Мора. Меня обвиняют в убийстве Стюарта Риза. Я сказала, что у меня не было причин расправляться с ним, мотива не было. Но я-то понимаю, что на самом деле мотив есть. Он занимался со мной сексом, когда мне было пятнадцать лет. А это называется совращением несовершеннолетней. Но я не уверена, что смогла бы его…
– Я бы смогла.
– Ну, как бы то ни было, мне не на пользу, что я скрыла этот факт.
– Надеюсь, адвокат отнеслась к тебе с сочувствием.
– Вот не сказала бы, что она очень уж сочувствовала. Разозлилась – это да. Но я не об этом…
Табита остановилась. Ей было трудно говорить, но все же следовало разъяснить все до конца.
– Мне пришлось пережить не самые лучшие времена. Я была ошарашена, подавлена… Сидела на таблетках, чтобы справиться с депрессией. Иногда становилось ничего, а иногда – только хуже.
Табита говорила, словно сама с собой, но тут в упор посмотрела на Ингрид:
– Тебе на самом деле интересно?
Ингрид кивнула.
– Наверное, это спасло меня, хотя мозги до конца не вправило. Осталось очень много пробелов в памяти – вот хоть убей, не помню некоторые вещи. Как будто стирательной резинкой кто-то прошелся. Так вот, прошлой ночью я и подумала: а что, если это все же моих рук дело?
– И что, действительно?
– Сейчас не об этом речь. Вот как мне все представилось: я страдаю от депрессии, бросаю колледж и отправляюсь, куда глаза глядят. И все это время, сама того не осознавая, думаю о том, что же произошло между мной и Стюартом. Вначале мне кажется, что беспорядочные половые связи – это элемент взросления, через это проходят все молодые люди. Но постепенно я начинаю осознавать, что Стюарт просто пользовался мною, и обвиняю его во всех моих последующих бедах.
– Извини, – прервала ее Ингрид, – ты хочешь сказать, что действительно так думала?
– Погоди. Я начинаю бессознательно зацикливаться на этой мысли, она полностью мной овладевает, и в конце концов я возвращаюсь в Окхэм. Где-то в глубине души я чувствую, что должна вывести его на чистую воду и заставить раскаяться в том, что он со мной сделал. Мы встречаемся на улице и беседуем. Я угрожаю ему полицией и полным разоблачением. Предлагаю прийти ко мне домой, так как у нас есть о чем поговорить. Он приходит ко мне, но вместо слов я хватаюсь за нож. У меня есть план, как избавиться от трупа, но прежде чем я успеваю это сделать, мой друг Энди находит тело в сарае.
Наступила тишина, прерываемая лишь криками во дворе и буханьем баскетбольного мяча.
– Что ты молчишь?
– Я не знаю, что сказать. Зачем ты мне все это рассказываешь?
– Я уверена, что Мора именно так и думает. Вот я и хочу посмотреть на себя с ее позиции. Да, конечно, иногда я выгляжу сумасшедшей. Я многое принимаю близко к сердцу. Часто впадаю в гнев. Так вот, теперь я пытаюсь понять: могла ли я сделать то, в чем меня обвиняют, а потом просто подавить все воспоминания о содеянном?