– У меня голова идет кругом, – вздохнул Теодор. – В самом деле, в этом году все наперекосяк. Король отказывается покидать Галатию – слишком свежи воспоминания о мятеже. А участие в нем квайсов-наемников, что официальные представители Квайсета продолжают упорно отрицать, еще более запутывает дело. Более того, единственный сановник подобающего статуса, которого не стыдно послать вместо короля, – совершеннейший профан и во всем этом смыслит, как свинья в апельсинах.
– И кто же он?
– Я, – скривился в ухмылке Теодор. – Я, Софи. Предполагается, что я возглавлю дипломатическое представительство в Западном Серафе… э, на сколько? На месяц? А я – ни в зуб ногой, что мне там делать.
– Ух, – выдохнула я, и сердце мое тоскливо сжалось. Как же я буду скучать здесь без него, пронзила меня мысль, но я отогнала ее прочь. – Но ты не совершеннейший профан, ты принимал иностранных посланников здесь, в Галатии. Ты много путешествовал.
– Ну да, – согласился он, вздыхая. – Я достаточно пообтесался на всех этих встречах с делегатами Восточного и Западного Серафа и Объединенных Экваториальных Штатов, даже присутствовал на чрезвычайно недружественной встрече с посланниками Квайсета. И да, помогал встречать делегацию, когда обсуждали брачный договор Аннетт. Но вряд ли у меня достаточно опыта, чтобы представлять страну на международной арене.
– Возможно, ни у кого в мире не хватит для этого опыта. Но лучше тебя никого не найти, мой наследный принц.
Я принужденно рассмеялась. У меня першило в горле – если Теодору суждено представлять интересы нашей страны в мире, мне придется повсюду сопровождать его.
– Я надеялся убедить тебя поехать со мной. – Предвидя мои возражения, он поспешно добавил: – Всего на пару недель. Может, чуть-чуть дольше, если путешествие затянется. При обычных обстоятельствах жена или невеста непременно сопровождают делегата. Наши обстоятельства не совсем обычные, но мне кажется, для тебя это – великолепная возможность донести свое послание. До простых людей Галатии, до дворян, до наших сторонников.
Этого я не ожидала.
– Я… я… боюсь. Понятия не имею, что мне делать.
– Я тоже, – ухмыльнулся Теодор.
Я закатила глаза – мастак же он преувеличивать.
– Я решил, что надо облегчить наши страдания, и пригласил Аннетт сопровождать нас. Она, впрочем, как и любой советник, дока в вопросах внешней политики, но что более важно, она прекрасно разбирается в мельчайших нюансах дипломатического этикета и знает, что допустимо, а что нет на приемах и званых обедах. – Теодор погладил золотой браслет. – А когда вернемся, начнем наконец-то планировать свадьбу.
Глаза мои распахнулись, и я согласно кивнула.
– Хорошо. Но давай начистоту. Я боюсь.
– Знаю. Я тоже боюсь.
9
Как-то жарким влажным днем мы с Эмми покинули ателье, отправившись в нашу любимую кофейню на встречу с подругами – чародейками-пеллианками. Мятеж Средизимья тяжело отразился на многих из них: разъяренный отец Вении вышвырнул из дому своих сыновей, ее братьев, за то, что они принимали участие в восстании, а сын Лиеты погиб в стычке с солдатами. За все те месяцы, что прошли после окончания мятежа, мы так ни разу и не виделись: покров скорби ледяным панцирем сковал город, люди разделились на группы, все – рабочие, торговцы, дворяне, галатинцы и пеллианцы – держались обособленно, не зная, можно ли доверять друг другу. Но весна растопила лед, улицы очистились от снега, зажурчали ручьи, полные талой воды, и мы возобновили наши посиделки.
Лиета, подставив сморщенное лицо солнцу и прикрыв глаза, ждала нас на ступеньках крыльца. Эмми потрепала ее по руке.
– Ах! – воскликнула Лиета. – До чего же прекрасно солнце, не правда ли?
Я с удивлением уставилась на красно-серую кокарду, приколотую рядом с ее пестрым, раскрашенным в пеллианском стиле платком. С легкой руки Виолы посетительницы ее салона, а затем и остальные представители высшего класса Галатии быстро переняли манеру увешивать себя подобными символами, но я и не подозревала, что это поветрие коснулось даже таких столь умудренных опытом пеллианцев, как Лиета.
Мы с Эмми рассмеялись – палящее солнце и удушающая жара казались нам тяжким гнетом.
– Просто твои старые кости стосковались по теплу, – усмехнулась Эмми.
– Вы обе никогда не были в Пеллии. Для Пеллии нет ничего волшебнее такого вот солнечного летнего денька.
– Мне остается только радоваться, что я никогда не была в Пеллии и не испытала пеллианскую жару на себе, – покачала я головой.
– Да, – засмеялась Лиета, – солнечные длани – так мы зовем засушливые дни в середине лета – не всем по душе. Вения и Парит уже внутри.
Парит, двоюродная сестра Вении, совсем недавно присоединилась к нашему сообществу. Она была сообразительной и обладала редким талантом – умела остро шутить с бесстрастным выражением лица. Как и Вения, она ребенком очутилась в Галатии, но в отличие от своей кузины живо впитала в себя культуру новой родины.
Начались обычные среди женщин разговоры: Эмми весело щебетала про отделку нового платья, Вения делилась секретом приготовления любимого блюда – риса с шафраном.
– Софи, ты собираешься учить Эмми колдовать с помощью иглы и нити? – Вения протянула мне чашку крепкого кофе, заваренного по-холодному, новомодным способом колд-брю.
– Да я еще иголку толком в руках держать не умею, – зарделась Эмми. Голос ее слегка дрожал.
Первые попытки Эмми наложить заклинания при помощи иглы и нити провалились, и мы пока не возвращались к вопросу, следует ли ей учиться этому дальше, только более систематически. А уж после того как меня саму постигла неудача в колдовстве, я и думать забыла об ее обучении.
– Эмми все понимает с полуслова. Думаю, ей стоит немного попрактиковаться в художественном шитье и декоративной вышивке. Когда ткань послушна твоим рукам, наложить чары не составит никакого труда, – сказала я.
Меня терзали сомнения. Мои подруги – единственные, кто может помочь, но я боялась открыться им: если начну говорить о своих проблемах, придется признаться и в том, что я накладывала проклятие.
– А еще мне нужно поработать над подрубочным швом, – вздохнула Эмми.
– Звучит жутковато, – хихикнула Парит. – И довольно болезненно.
– С отстрочкой по краю… Вышивкой гладью… – перечисляла Эмми, заалев как маков цвет.
– А у кого-нибудь из вас, – решилась я наконец, – когда-нибудь возникали сложности в наведении чар?
– Да постоянно, – замахала руками Вения. – Когда я только начинала, не могла ни сконцентрироваться толком, ни таблички глиняные слепить, ни чары наложить… – вторя своим словам, она загибала пальцы. – Я была неважной чародейкой.
– Думаю, мы все такими были, – мягко сказала Лиета.
– Я хочу сказать… сейчас, – запнулась я, – то есть уже после того, как вы научились. Кто-нибудь из вас терял сноровку?.. Я никогда никого не учила прежде, мне надо все знать, – добавила я поспешно, чтобы никто ни о чем не догадался.
– Я о таком не слышала, – поджала Парит накрашенные кармином губы. Когда она раскрывала рот, краска придавала ее лицу уморительное выражение. – Со мной такого ни разу не случалось.
– Со мной тоже, – добавила Эмми. – Но я ничему особо и не обучалась. Только самым азам колдовства.
– А я на время покончила с чародейством, – вздохнула Лиета. Я навострила уши. – Это случилось, когда умер мой муж. Из меня будто… будто высосали все силы.
Слегка разочарованная, я откинулась на спинку стула. О черной магии, проникавшей в работы чародеек, Лиета не промолвила ни слова.
– Несколько раз я пыталась вернуть свое мастерство, – продолжала она, – но никак не могла сосредоточиться. Свет постоянно ускользал прочь. Так продолжалось несколько месяцев. Наверное, не стоило приниматься за работу, пока я носила траур.
– Потому-то у нас и приняты недели безмолвия, – кивнула Вения, намекая на пеллианскую традицию, согласно которой люди, терявшие кого-нибудь из близких, обычно уединялись вдали ото всех недели на две, а то и больше. Друзья и родственники приносили им еду, занимались их делами и делали за них любую работу.
– Галатинцы о подобном и не слыхали, – сказала Эмми.
– Галатинцы и слышать ни о чем не хотят, если это пришло не из Галатии, – дернула плечом Парит. – Но как соблюдать недели безмолвия, если тебе надо зарабатывать на жизнь?
– Вот-вот, – согласилась Лиета. – Я слишком быстро вернулась к работе. Вела себя как галатинка, а не пеллианка.
Я прикусила губу. Все, что они обсуждали, не имело к моей проблеме никакого отношения.
– Послушай, Эмми, – проговорила Парит. – Ты как-то обмолвилась, что твоя мама наносила сакральные надписи на таблички разными способами?
Дальнейшую беседу я пропустила мимо ушей: они погрузились в обсуждение глиняных табличек и тайных надписей, передававшихся от матери к дочери, от бабушки – к праправнучке.
– Тебя что-то тревожит? – шепнула Лиета и тепло, по-матерински, хоть и не являлась мне даже дальней родственницей, накрыла ладонью мою руку.
Я затрясла головой. Парит как раз начала рассказывать про базарный день, проходивший в пеллианском квартале. Она так смешно гримасничала, передразнивая пеллианскую торговку, шикавшую на не в меру расшалившихся детей, что все покатывались со смеху.
– Жизнь продолжается, – не подумав, ляпнула я. – И что ни делается, все к лучшему.
– Это после зимы-то? – Лиета плотно сжала губы. – Не все, мне кажется.
«Ее сын», – мелькнуло у меня в голове.
– Простите, я сболтнула глупость.
– Нет, ты права. Лето как лето – такое же, как и все предыдущие, – она подавила вздох. – Моя мирита, она не сдается. И для меня это – словно нож в сердце.
Мирита – «обретенная дочь», «дочь дарованная» – так в Пеллии сердечно называли жену сына. По сравнению с ней обычная галатинская «невестка» звучала сухо и чересчур казенно.
– Она работает?
– Да, шьет, по правде говоря. Хорошая рукодельница, быстро штопает. Она пробовала устроиться прачкой, да хозяйка ее невзлюбила.