И он повернулся к лошади, затягивая постромки и пряжки на подпруге.
– Благоразумно? – расхохоталась я. – Ты требуешь благоразумия от меня? После всего, что произошло прошлой зимой?
– Да, после всего, что произошло! – Кристос резко обернулся ко мне, спина его напряглась. – Как мне еще оправдаться перед тобой? Да, я немного ошибся в расчетах…
– В расчетах?
– Именно! Те, кому я доверял… те шаги, что мы предприняли…
– А смута, которую ты учинил? А все те, кого ты втянул в эту заваруху? В этот с треском провалившийся бал-маскарад, в эту твою революцию? – Я понизила голос. – Ты чуть не разрушил всю мою жизнь. Не смей требовать от меня благоразумия.
– Мне ничего не стоило бросить тебя здесь, – воздел он вверх указательный палец. – Но вместо этого я рискую свернуть себе шею так же, как и они, – ткнул он пальцем в Альбу и Сайана, околачивавшихся неподалеку и притворявшихся, что они нас не слышат. – О твоем изнемогающем от любви принце я уж и не говорю.
Теодор открыл было рот, но я бросила на него такой взгляд, что он подавился словами. Пусть не вмешивается, мы решим это вдвоем – только я и мой брат.
– Так не рискуй! Ты мне ничем не обязан! – Злые слезы, брызнув из глаз, обожгли мне лицо. – Прошлой зимой ты мне это наглядно доказал.
– Я совершил ошибку! – завопил Кристос. – Я хочу загладить вину! Хочу искупить свои грехи хотя бы перед тобой! Как ты этого не понимаешь?
Ответ, язвительный и гневный, так и рвался с моего языка: «Нет, слишком велик твой грех, не загладить тебе вины перед Галатией, передо мной, перед другими. Ты разрушил нашу жизнь, подорвал доверие». Но слезы, готовые уже водопадом хлынуть из моих глаз, подсказали мне, что я все еще слишком люблю брата и не могу причинить ему боль острой, как бритва, правдой.
– Пора ехать. День настает, – только и ответила я.
Без помех мы выехали за городские ворота и затряслись в седлах по широкой дороге, похожей на ту, по которой мы с Теодором катили к морю. Как же давно это было! Казалось, прошли месяцы с тех пор, как я, босоногая, бродила по щиколотку в лазурной воде. Мы скакали друг за другом: впереди наш самоизбранный проводник Сайан, уверенный и настороженный, позади – Кристос, старающийся держаться как можно дальше, чтобы ни у кого не возникло искушения с ним поболтать.
Нас снедал невысказанный страх – что, если а’Мавья выследила нас и готовится нанести удар, едва мы покинем город? Я полагалась только на Сайана. На Теодора надежд было мало – фехтовальщик он был аховый, а мой брат, хоть в свое время и помахал вдосталь кулаками в тавернах, также не отличался завидными бойцовскими качествами.
Благодаря урокам верховой езды, которые преподал мне Теодор, я могла взгромоздиться на лошадь, править ею и удерживать равновесие в седле. Я очень надеялась, что большего от меня в нашем путешествии и не потребуется – никаких прыжков через барьеры, никакой джигитовки, чем щеголяли некоторые искусные наездники-дворяне. Однако к полудню я вертелась в седле, как уж на сковородке, устав от затянувшейся поездки так же, как от молчания. Во время обучения я, само собой, несколько раз падала с лошади – и на конном дворе, и даже когда скакала с Теодором по парку, но я никогда не думала, что простая тряска в седле может оказаться столь болезненной и мучительной. К полудню у меня ныло все тело: о пощаде взывали даже те мускулы, о существовании которых я раньше и не подозревала.
– У вас получается все лучше и лучше, – хихикнул Сайан, когда я неуклюже спешилась.
– Такое ощущение, что езда на лошади – один из тех навыков, в которых, прежде чем поднатореть, надо впасть в полное ничтожество.
– Не стану с вами спорить, но… – Сайан взглянул на Кристоса и Альбу, склонившихся над картой, – если вас это утешит, ваш брат болтается в седле, как набитый соломой мешок.
Кристос набычился, а я не удержалась от смеха.
– Да, очень утешительно. Хотя сомневаюсь, что подобные упражнения пойдут ему на пользу. У меня такое чувство, что я никогда прежде не держалась в седле.
– Легкой рысью проскакать по манежу или весь день провести в седле – это две большие разницы. – В голосе Сайана мне послышались высокомерные нотки, но я не обиделась, а парень кивком головы указал на Альбу: – Но вот что мне не дает покоя – с чего вдруг монахиня-квайсианка скачет на лошади, как завзятый кавалерист?
Ответить на его вопрос мне было нечем. Но когда мы вновь сели на лошадей, я заметила, с какой легкостью в отличие от меня Альба взлетела в седло, ни в чем не уступая Сайану. Теперь Кристос ехал бок о бок с монашкой, Сайан – рядом со мной, а Теодор замыкал кавалькаду.
– Я служил в легкой кавалерии, – внезапно заговорил Сайан. – По сравнению с пехотой – привилегированные войска, но служба в них ничуть не легче. У вас в Галатии у кавалеристов есть пажи и грумы, которые ухаживают за лошадьми. В Серафе такого нет – мы сами заботимся о своих конях. Как о детях. – Он рассмеялся. – В Серафе верят, что чем прочнее узы между конем и всадником, тем лучше они бьются в бою.
– Это так? – осторожно спросила я, боясь разбередить в его душе еще не затянувшуюся рану.
– Да. Это сродни крепкой дружбе, когда ради друга ты любому перегрызешь горло. – Сайан рассеянно потрепал по гриве свою лошадку. – Впервые за многие годы я путешествую на коне, который мне не друг. По сравнению с моим старым верным товарищем эта коняшка просто жалкая кляча.
Я оглядела свою серую в яблоках кобылу, отметила, что у нее печальная морда, что она медлительна и нерасторопна и плохо меня слушается, а потом подумала – глупости, все эти кони одним миром мазаны, все они просто бессловесные твари, предназначенные, чтобы таскать тяжести, возить повозки да тянуть паромы.
– Я не очень-то понимаю в животных, – призналась я и нерешительно, по примеру Сайана, почесала гриву своей кобыле.
– Вы горожанка, – пренебрежительно фыркнул Сайан. – Ненавижу города. Предпочитаю запах конского навоза вони сточных канав. К тому же кони не предают и не лгут, а вот люди – люди совсем иное дело.
– Похоже, из-за вашей профессиональной деятельности вы не особо благоволите к людям, – рассмеялась я и осеклась, заметив, какой болью исказилось его лицо.
– Верно, не благоволю. Точнее – не благоволил. Зарабатывать на хлеб, потакая желаниям алчущих или изнывающих от одиночества людей, – это не жизнь.
– Я всегда зарабатывала на хлеб, потакая людям, – отозвалась я. – Их желаниям, их страстям.
– Это совершенно несравнимые вещи. У вас редкостный дар, талант, его нельзя зарывать в землю.
Этот редкостный дар в последние месяцы доставлял мне одни лишь страдания, и я только-только начала возвращать себе чародейные навыки. Платок Корвина стал первым за долгое время предметом, который мне удалось зачаровать без особого труда, хотя я очень надеялась, что слезы, пролитые мною в тоске по брату, вымоют тьму как из моей души, так и из моего колдовского искусства. И несмотря на то что на какое-то время вновь обрела Кристоса, я продолжала страдать, оплакивая его, нашу семью и нашу с ним жизнь. Кто я теперь – швея без ателье, чародейка без заказчиков… Я искоса взглянула на изнуренное лицо Сайана. Вчера ночью, в неверном свете канделябров, я этого не замечала, но теперь, в ярком свете дня, на лице его явно отражалась усталость, которая исподволь охватила и меня: сковала мне лицо, движения, мысли.
Возможно именно поэтому, а вовсе не из-за денег, он и решил сопровождать нас, догадалась я. Призвание позвало его в дорогу, подальше от альковов «Крольчатника», где он столь долго томился, ведя несвойственную ему жизнь. Здесь, с нами, он уже не был кавалеристом без лошади и солдатом без приказов. Конечно, наша военная кампания была далека от идеала, но по крайней мере она отвечала велению его сердца.
Мы остановились на ночлег в маленьком городишке, угнездившемся между грядами невысоких холмов. День еще не кончился, солнце стояло высоко, и мы могли бы продолжить путь и добраться до настоящего города с постоялыми дворами и конюшнями, но Сайан убедил нас отказаться от этой затеи. Он ничего не сказал нам с Кристосом, но в его красноречивом взгляде читалось сомнение, что мы, разбитые и измученные, в состоянии проехать еще хотя бы пару миль. И он был прав.
В предместьях городка, который, по словам Сайана, назывался Кройа-Фэй, или Долины-двойняшки, располагались несколько значительных плантаций сахарного тростника, похожих на ту, которую мы с Теодором посетили, когда лишились нашей кареты. Работники в простых некрашеных брюках из льна таскали ящики, полные недозревших фруктов, и ставили их возле прочной каменной стены у ворот постоялого двора. Мы прислонились к стене и в тени ящиков, угрожающе нависавших над нами, ждали, пока Сайан договорится о ночевке.
– Колючие яблоки, – перехватив мой взгляд, пояснил Кристос. – Их срывают незрелыми, и уже в амбарах они доспевают и становятся медово-золотистыми. Объеденье.
С какой легкостью он стал настоящим серафцем, подумала я с ревностью или с отчаянием, а может, и с ревностью и с отчаяньем разом. Сераф принял его с распростертыми объятиями, и мой брат не испытывал ни малейшего сожаления о тех, кого покинул в Галатии. Как бы я ни старалась наладить наши отношения, перебросить шаткие мостки – даже не мост! – через раскрывшуюся между нами бездну, меня хватало лишь на банальные разговоры да патетические монологи. Неужели мне нечего сказать своему брату? Надо честно признать – я не особо-то много говорила с ним и прежде, той затянувшейся страшной осенью и зимой, когда он готовил свою революцию, превратившуюся в мятеж Средизимья. Но отдаляться мы начали гораздо раньше. Что уж греха таить, я тоже виновата, и несправедливо взваливать вину за наше отчуждение на него одного. Я дневала и ночевала в ателье, пытаясь выбиться из галатинской грязи в княгиню-белошвейку, заведующую собственным делом, я сама, своими собственными руками, вбивала клин между нами.
– Тебе нравится здешняя еда? – спросила я, чтобы прервать молчание, ставшее уже совершенно невыносимым. Да, не бог весть какой разговор, но на безрыбье и рак – рыба.