– Что с вами?
Ошпарив его злым взглядом, я взяла себя в руки и отказалась произнести хоть слово.
– Она переволновалась, – пояснила Альба, внимательно оглядывая меня с головы до ног.
Догадалась ли она, что мое недомогание вызвано волшебством? Я так и не разобралась. А матросы, застыв в десяти ярдах, не спускали с меня глаз.
– Слишком чувствительная натура, все эти потрясения не прошли для нее даром, – продолжала ворковать Альба, беря меня за руку. – Я прикажу, чтобы вам принесли еду.
Силы покинули меня. Волшебство на пределе моих возможностей, чары, вытягиваемые прямо из воздуха, попытки защитить и корабль, и баркас выворотили из меня все жилы. Несмотря на все мои попытки продержаться, несмотря на все мое волнение за Теодора и Кристоса, я провалилась в сон, едва моя голова коснулась подушки.
Проснулась я лишь поздней ночью. Привычно плескались волны, омывая борта корабля, привычно звучали шаги стоящих на вахте матросов. Я села на кровати, немного дрожа от волнения и умирая от голода. Мне совершенно не хотелось идти на камбуз, но мой пустой желудок вздымался и опадал в ритме с морскими волнами, и я поняла, что если сейчас не поем, то мне станет плохо.
На цыпочках я прокралась на палубу, все еще смущаясь, что я ничего не понимаю ни в кораблях, ни в работе матросов, и страшась что-нибудь испортить. Конечно, разумом я понимала, что даже если и совершу какую-нибудь оплошность, вреда от нее будет не больше, чем от неровно проложенного стежка – вытяни нить из уже проложенной строчки, и вся недолга, начинай шить заново. И все же загадочные морские термины да и сам корабль немного пугали меня, и я, что уж скрывать, чувствовала себя здесь совершенно чужой.
А еще я так устала верить, что те, кто меня окружает, заботятся только о моих интересах. Я так устала от союзников, мне так не хватало друзей. Я скучала по Галатии, по ателье, по Алисе и Эмми. Скучала по подругам-пеллианкам, по нашим оживленным беседам о чарах и чародействе, по той сердечности и семейности, по тем традициям, которые нас всех объединяли и притягивали друг к другу.
Луна бледным светом омывала палубу: смягчились резко выступающие углы, спрятался в тень навевающий жуть такелаж. Кучка матросов уже не казалась такой враждебной, да и весь корабль выглядел более приветливым и дружелюбным, и мне привиделось, что еще чуть-чуть, и здесь, в ночной тишине, я наконец-то освоюсь с тросами и парусами так же, как когда-то освоилась с ниткой, иглой и тканями.
– Уже поздно, полночь, – произнес Баллантайн. Я не видела, как он подошел ко мне, но даже не вздрогнула. Голос его звучал бесцветно и бесплотно, под стать бесплотному лунному свету. – Они спят.
Он имел в виду моряков.
– Я проголодалась, – на одном дыхании прошептала я.
Он ничего не ответил, лишь прошел мимо меня на камбуз, махнув, чтобы я следовала за ним. На камбузе он достал толстый ломоть хлеба, сыр и, уложив все это на грубую, вырезанную из дерева разделочную доску, протянул мне.
– Если этого мало… – сказал он, с усмешкой глядя, с какой жадностью, словно на изысканную снедь, набросилась я на эти жалкие объедки.
Я с благодарностью кивнула ему.
– Вы пропустили ужин, – пожал он узкими плечами, скрытыми форменным мундиром, который он не снимал с тех пор, как мы отчалили от берегов Серафа.
Я поняла, что он ждет от меня объяснений.
– Понимаете, чародейство отнимает слишком много сил, – прошептала я с извиняющейся улыбкой.
– Зато работает, – кашлянул он. – И наш корабль, и баркас почти не пострадали. Мы получили парочку пустяковых трещин, которые уже заделали, – вот и все.
– На самом деле трудно утверждать, работают они или нет. – Ох, как же сложно найти подходящие слова, чтобы объяснить принципы чародейства! – От мощного бортового залпа они бы нас не спасли, но чуточку удачи тем не менее привлекли. Но я уверена – в конечном счете все решило ваше умелое руководство кораблем и командой.
– Едва ли, – вздохнул он. – И мое помилование – всего лишь временная отсрочка, не более. Как вы думаете, отсрочка – это тоже ваши чары?
– Возможно, – я отложила в сторону треугольничек сыра. – Однако мне кажется, в этом случае больше подействовали чары Альбы.
Мои слова не убедили его, но он задумался. Погрузившийся в размышления Баллантайн напомнил мне Теодора – то же усталое, искаженное тревогой лицо.
– Так или иначе, а мы выстоим, – улыбнулся он. – А теперь – обет молчания.
Заполненные тягостным безмолвием дни тянулись за днями. Моряки, словно коты, подкарауливавшие мышь, мерили шагами палубу. Их форма цвета морской волны ярким пятном выделялась посреди потемневших корабельных досок, и все же я не отваживалась много говорить и вообще высовываться из каюты. Укрывшись ото всех, я упражнялась в тонком искусстве владения чарами, которые вытягивала из воздуха. Мой старый способ наведения чар представлялся мне теперь чересчур грубым и совершенно неподходящим для того, что от меня ожидали. Мои чары, наложенные впопыхах на просоленные канаты и полинявшие паруса, поблекли из-за ветра и морских брызг. Конечно, иглой и ниткой я бы создала более прочные чары, но если я собиралась насыщать светом удачи расплавленное железо в формах или уто́к и основу в ремизке ткацкого станка, то должна была овладеть новой техникой колдовства.
Альба прошмыгнула ко мне в каюту как раз во время моих упражнений. Удерживая высоко над головой несколько прядей света, я сплетала их друг с другом и тихонько гнала к чаше с водой. Когда дверь отворилась, я швырнула солнечные нити прямо на пол.
– Мы вот-вот приплывем в Галатию, – сказала квайсианка. Я кивнула. – Как только сойдем на причал, я приложу все старания, чтобы отыскать нам другой корабль. Чем меньше мы пробудем в порту, тем лучше.
От удивления брови мои поползли на лоб.
– Порт до сих пор открыт, его удерживают незначительные силы Королевского флота. Пока что незначительные, – ответила она на мой невысказанный вопрос, – потому что сам город, все, что внутри городских стен, – в руках реформистов.
– Откуда вам это знать? – одними губами прошептала я.
– Послушала, о чем говорят моряки. Конечно, новости эти с душком, опоздали на несколько дней. Так что, возможно, все уже изменилось. Но в любом случае столичный порт не безопасен и не стоит в нем задерживаться.
Волнение Альбы передалось и мне, нам многое хотелось сказать друг другу, но тонкие стены кабины не дозволяли вести задушевные беседы – не хватало только, чтобы нас разоблачили.
Я вышла на палубу, перегнулась через борт и напряженно вытянулась, всматриваясь в береговую линию. Разрывая спутанную гущу зеленых лесов, к небу вздымались утесы, выглядывали крепостные стены. При виде родного города сердце мое учащенно забилось, я едва подавила желание закричать во все горло и потребовать, чтобы меня немедленно высадили на берег. Как там мое ателье? Хотя разве это важно теперь, когда в городе полыхает гражданская война? Как там Алиса и Эмми? Как там мои соседи, владельцы магазинчиков в нашем квартале? Как там пеллианцы, выбравшие столицу за те возможности, что она предоставляла, и теперь оказавшиеся в эпицентре военных событий?
Я отвернулась, в глазах моих сверкали слезы. Я любила свой город. Все, что я делала в эти месяцы, делала ради него. Ради него слагала горькую, мучительно-тоскливую песню. Как рыбы об лед бились мы с Теодором, чтобы сберечь его, но все пошло прахом – грянула война, и люди ценой собственных жизней встали на защиту домашнего очага.
– Порт, родной порт, – тихо сказал Баллантайн.
Я не слышала, как он подошел. Возможно, он стоял рядом уже довольно давно и видел, как взлетают вверх шпили городской ратуши, как вырастают крыши домов.
– Отсюда виден дворец, – продолжал он. – Когда мы входили в порт, я всегда смотрел на него, представлял моего дядю, а позднее – отца, воображал, как моя семья собирается в гостиной или в саду. Как только показывалась крыша дворца, все для меня в этом мире становилось на свои места. А сейчас – все по-другому, правда?
Я покачала головой. Мне захотелось обнять Баллантайна или хотя бы утешительно погладить его по руке, но я удержалась – састра Лиета не могла себе такого позволить.
Моряки высыпали на палубу.
– Как только войдем в порт, вы отправитесь с нами, – бросил один из них, высокий, темноволосый южанин: смуглый и дочерна загорелый, он явно больше времени проводил на палубе, чем в каюте.
Баллантайн кивнул и отошел от меня.
«Надежда-странница» уже причалила к пристани и свернула паруса, словно птица, сложившая крылья. Пока мы подплывали, Альба не отходила от меня ни на шаг. Я не отрывала глаз от палубы – лишь бы не видеть, как берут под стражу брата Теодора, как уводят его на суд, а может, и на казнь.
Прежде чем нам разрешили покинуть корабль, на борт поднялся Форсайт в окружении моряков. Я не поднимала глаз, сверля взглядом свои босые ноги, но отчетливо слышала, как он отдавал приказ об аресте. Когда Баллантайна под конвоем вели к сходням, я взглянула на него, и он слабо мне улыбнулся. Крик рванулся из моей груди, но застрял в горле. Баллантайна без особых церемоний повели по трапу, и не успел он бросить даже мимолетного взгляда на город, как был доставлен на палубу «Надежды-странницы».
– И ее тоже, – чьи-то руки сомкнулись на моем плече.
Мундир цвета морской волны коснулся моего серого платья. У меня душа ушла в пятки, я затравленно покосилась на Альбу. Потрясенная не меньше меня, она лишь смятенно качнула головой, когда возле меня вырос еще один моряк.
– Софи Балстрад, вы тоже арестованы.
Форсайт шагнул ко мне. Грохот его сапог эхом прокатился по палубе. Альба заслонила меня спиной.
– Ваше поведение недопустимо! – воскликнула она.
– Састра, я не могу арестовать вас. Арест достопочтимой сестры могущественного ордена и дочери высокородного патриция приведет к международному скандалу. Но предупреждаю вас – не вмешивайтесь!
– Я не позволю вам обращаться подобным образом с састрой моего ордена!