Этапы ее пути: из Вокулера в Шинон, из Шинона в Сент-Катрин-де-Фьербуа, а оттуда — под стены осажденного Орлеана были восстановлены в следующих статьях списка д’Эстиве (XVII–XXIII). Однако в тех же самых статьях он снова обращался к теме колдовства.
Он отмечал, что Жанна пообещала дофину Карлу три вещи: снять осаду с Орлеана, короновать его в Реймсе и избавить его от противников, которых «с помощью своего [магического] искусства она или убьет или прогонит прочь»[493], что для придания большего веса своим словам она «использовала предсказания, рассказывая о нравах, жизни и тайных деяниях некоторых людей… похваляясь, что узнала все это посредством [данных ей] откровений»[494], что лишь при помощи демонов она смогла найти меч в церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа[495], что даже содержание письма, посланного англичанам, свидетельствовало о ее связи с демонами, которые выступали ее постоянными советчиками[496].
Итог размышлениям д’Эстиве на тему колдовства подводила статья XXXIII: «Также Жанна самонадеянно и дерзко похвалялась, что [может] узнать будущее, что знает прошлое и [может] узнать о делах тайных, происходящих в настоящем, присваивая себе, простому и невежественному человеческому созданию, то, что мы приписываем божественному»[497].
Эта статья, как мне кажется, разбивала обвинения, предъявленные Жанне, на две части, вторая из которых была в основном посвящена религиозным вопросам, вопросам веры[498]: «голосам» и общению со святыми (статьи XXXIV, XXXVI, XXXVIII, XLII–L, LVI); попытке самоубийства (XXXVII, XLI, LXIV); таинственному знаку, данному дофину Карлу (LI); неподчинению воинствующей Церкви (LXI, LXII), пророчествам и предсказаниям (LV, LVII–LIX)[499] — т. е. тем словам и поступкам нашей героини, которые должны были свидетельствовать о ее безусловном впадении в ересь. Как мне представляется, именно эта часть списка д’Эстиве и была использована впоследствии для составления 12 статей приговора, по которому Жанна была объявлена еретичкой и приговорена к смертной казни[500].
Для нас, однако, больший интерес представляет не столько внутреннее единство всего списка д’Эстиве, сколько логика, которой руководствовался прокурор трибунала для построения первой части обвинений. Как показывала судебная практика того времени, связь между обвинениями в проституции и колдовстве, безусловно, могла существовать. Однако, они были связаны с еще одной, более общей темой — военными деяниями нашей героини и, прежде всего, с ее победой под Орлеаном.
О снятии осады с этого города в первой части списка д’Эстиве упоминалось постоянно. Так, в статье X о ней говорилось как об одной из трех задач, якобы поставленных перед Жанной ее святыми покровителями[501]. В статье XI имелась ссылка на собственные слова обвиняемой, утверждавшей, что «голоса» называли ее «Жанной-Девой» и до снятия осады, и после[502]. В статье XVII рассказывалось об обещанной дофину Карлу победе под Орлеаном[503]. Статьи XXI–XXIII были посвящены пребыванию Жанны в самом городе и письму, отправленному ею англичанам[504]. Наконец, в статье XXXIII д’Эстиве вновь ссылался на более ранние показания девушки, которая (благодаря откровению Свыше) была уверена, что сможет освободить Орлеан и даже заранее рассказала об этом Карлу[505].
Обвинение таким образом настаивало, что победа досталась Жанне нечестным путем — с помощью колдовства, к которому она, будучи проституткой, была особенно склонна. Такова могла быть логика рассуждений д’Эстиве. В эту схему, однако, никак не укладывались статьи LIII–LIV предварительного обвинения, где военные действия Жанны связывались исключительно с ее якобы распутным образом жизни. Да и в окончательном приговоре, как мы помним, обвинение в проституции стояло особняком, без всякого намека на колдовство, которое здесь вообще не упоминалось. Следовательно, у обвинения в проституции была своя, самостоятельная роль. Но какая?
Решение пришло, как это часто бывает, совершенно случайно. В книге О. М. Фрейденберг «Поэтика сюжета и жанра» я натолкнулась на следующие размышления: «…подлинная семантика „блудницы“ раскрывается в том, что она как и „спаситель“, связана с культом города и с победой как избавлением от смерти… Метафора „въезда в город“, которая соответствует выходу из смерти, прикрепляется к спасителям и спасительницам так же, как и метафора „взятия города“, „победы над городом“, „спасения города“; в целом ряде случаев въезд спасителя в город семантизирует производственный акт, метафорический вариант входа жениха в брачный покой. Поскольку „блуд“ есть метафора спасения и блудница связана с городом, дальнейшее накопление и разворачивание тождественных образов становится понятным. Получает смысл культ Афродиты Гетеры, сакральное значение гетеризма вообще, специальное обращение к гетерам, когда нужно молиться о спасении, и культ Афродиты Порны… Далее закономерность этого сочетания подчеркивается тем, что и статуя Афродиты на Самосе сооружена гетерами, которые сопутствовали Периклу при осаде Самоса. В этом случае, как и в других, Порна и Гетера представляются связанными с военной победой…»[506].
Тема блудницы-освободительницы города заинтересовала меня чрезвычайно и послужила исходным пунктом для моих дальнейших поисков. Мне показалось, что все сказанное самым непосредственным образом касается Жанны д’Арк. С одной стороны, не существует, пожалуй, ни одного мало-мальски серьезного исследователя, который усомнился бы в том, что главным свершением Жанны за всю ее недолгую политическую и военную карьеру стало снятие осады с Орлеана — последнего бастиона французской армии, последней надежды дофина Карла[507]. Захват его англичанами означал бы, по-видимому, их окончательную победу и конец Столетней войны, весьма трагический для Франции. Так, к примеру, считал Панкрацио Джустиниани, чье письмо, отправленное из Брюгге 10 мая 1429 г., открывало серию сообщений о Жанне д’Арк, собранных в «Дневнике» Антонио Морозини: «…если бы англичане взяли Орлеан, они очень легко смогли бы стать хозяевами Франции и отправить дофина в богадельню»[508]. Напротив, освобождение города изменило ситуацию в пользу дофина и его соратников[509]. Последовавшие затем взятие других городов, коронация в Реймсе и, наконец, возвращение Карла VII в Париж — все это, в той или иной степени, было делом рук Жанны д’Арк[510].
С другой стороны, нет сомнения в том, что англичане пытались всячески принизить значение победы под Орлеаном. Возможно, именно с этим их стремлением стоило связать появление в списке д’Эстиве статей о проституции, опиравшихся на тему блудницы и города и призванных опорочить образ французской героини[511]. Но с кого в таком случае прокурор трибунала «списывал» портрет Жанны? Кто послужил для него прототипом?
Снятие осады с Орлеана занимало в откликах современников событий центральное место. С кем только ни сравнивали Жанну д’Арк весной-осенью 1429 г.! В письме, отправленном из Авиньона 30 июня 1429 г., Джованни да Молино проводил смелую параллель между Жанной и Девой Марией: «И посмотрите, как Господь помог ему (дофину Карлу — О. Т.): подобно тому, как посредством женщины, а именно Пресвятой Богородицы, он спас род человеческий, посредством этой чистой и непорочной девушки он спас лучшую часть христианского мира»[512]. Еще раньше, в мае того же года, Жан Жерсон в трактате «De mirabili victoria» прибегал к весьма неожиданной для парижского теолога аналогии с легендарными амазонками и с Камиллой, героиней «Энеиды» Вергилия[513]. Те же ассоциации приходили на ум и другому автору — неизвестному итальянцу, в июне-сентябре 1429 г. сообщавшему на родину о недавних французских событиях: он сравнивал Жанну с Пентесилеей, царицей амазонок, Камиллой и Клелией, молодой римлянкой, захваченной в плен во время осады города этрусками, сбежавшей от них, переправившейся через Тибр и с радостью встреченной согражданами[514]. В июле 1429 г. Алан Шартье писал в письме, адресованном, возможно, Амедею VIII, герцогу Савойскому, или его сыну: «Точно так же, как Троя могла бы воспеть Гектора, Греция гордится Александром, Африка — Ганнибалом, Италия — Цезарем, Франции, хотя она и без того знает много великих имен, хватило бы одного имени Девы, чтобы сравниться в славе с другими народами и даже превзойти их»[515], а в законченном 31 июля 1429 г. «Ditié de Jeanne d’Arc» Кристина Пизанская с восторгом замечала, что ее героиня — главная военачальница французов, и силы у нее столько, сколько не было у Гектора и Ахилла.[516]
Однако больше всего Жанну д’Арк сравнивали, конечно, с библейскими героинями: Деборой, Есфирью и Юдифью, причем подобные ассоциации возникли у современников задолго до похода на Орлеан. В начале марта 1429 г., когда Жанна только появилась в Шиноне и приближенные дофина Карла пытались понять, с чем или с кем они имеют дело, в письме Жана Жирара была впервые использована эта библейская аналогия: королевский советник видел определенное сходство в судьбах Жанны, Деборы и Юдифи.