. Именно это и грозило Ветулии, когда под ее стенами появились войска Навуходоносора: она была готова сдаться — т. е. стать проституткой. В этом контексте конфликт Юдифи и Олоферна имел безусловно религиозный характер: узнав о решении старейшин открыть ворота, молодая женщина отправилась в лагерь врага, где сама приняла на себя роль блудницы, победила и освободила родной город от необходимости принять чужого бога. В этом противостоянии, как мне кажется, Юдифь заменила собой город, исполнила его предназначение. И ее образ таким образом не мог восприниматься как только положительный — он всегда оставался двойственным[550].
Пытаясь найти отголоски этой двойственности в восприятии Жанны д’Арк ее современниками, я обратила внимание на два любопытных свидетельства, появившихся еще до того, как Жанна попала в плен и предстала перед судом. Так, Анри де Горкум в «De quadam puella» отмечал, что Жанна, переодевшись в мужской костюм, поступила даже хуже Есфири и Юдифи, которые при всей соблазнительной роскоши своих нарядов, сохранили все же женское платье[551]. А в уже упоминавшейся выше переписке советников Карла история библейской героини (правда, в несколько завуалированном виде) была использована архиепископом Жаком Желю, пытавшемся предупредить дофина от встречи со странной, никому не известной девушкой. Желю писал, что доверять женщине опасно, и приводил в качестве примера императора Александра, к которому явилась некая королева, рассчитывавшая завоевать его любовь, чтобы затем убить его[552]. Впрочем, сделать ей это так и не удалось, поскольку планы ее оказались раскрыты. Желю считал, что Жанной могут двигать похожие мотивы, и всячески настаивал, чтобы Карл не оставался с ней наедине и не подходил к ней близко[553].
Библейская история была, конечно, известна и противникам нашей героини. Наиболее любопытная ее интерпретация принадлежит, пожалуй, Парижскому горожанину. Давая собственную оценку тому факту, что Жанна — после стольких побед — не смогла взять Париж, он сравнивал ее с… Олоферном, чьим замыслам Господь не дал осуществиться, послав к нему Юдифь[554]. Оправдывая успех парижан проявлением Божьей воли, автор «Дневника», возможно, сам того не зная, включался в заочную полемику, развернувшуюся между англичанами и французами по вопросу о справедливом характере Столетней войны. И, как мне кажется, история Юдифи была использована в этом споре как сторонниками, так и противниками Жанны д’Арк.
Понятию справедливой войны, его развитию у средневековых теологов и канонистов посвящена огромная литература[555], поэтому нет смысла подробно останавливаться здесь на его истории. Скажу лишь, что основные положения этой теории были разработаны Августином и Фомой Аквинским.
У Августина, пережившего в 430 г. осаду Гиппона вандалами[556], впервые прозвучала идея о том, что война сама по себе не является грехом, если ведется без жестокости и для достижения мира, чтобы наказать людей недостойных и спасти добродетельных. Он также считал, что война возможна в том случае, когда народ, начавший ее, берется устранить какую-то несправедливость, вернуть себе то, что было отнято у него незаконно. Эти положения были затем восприняты Грацианом, включившим их в свой «Декрет» наравне с некоторыми другими идеями, заимствованными им у прочих средневековых авторов[557]. Так, в «Декрете» впервые появилось определение справедливой войны (данное ей в свое время Исидором Севильским) — как войны освободительной или как отражения нападения врага; обоснование права ответить силой на насилие, а также права начать войну в случае необходимости[558]. В середине XIII в. Фома Аквинский, повторив три основных принципа ведения справедливой войны — auctoritas principis (ведение войны под руководством высшей власти, Бога или правителя), causa justa (законное основание для начала военных действий), intentio recta (разумные намерения воюющих) — внес в них некоторые уточнения. В частности, он считал, что в конце войны должен быть заключен мир, а задачей любого правителя является защита своего народа для всеобщего блага.
К XV в. в Европе существовала масса самых разнообразных сочинений, затрагивавших вопрос ведения справедливой войны. Немалое их количество было создано в Англии, где проблема обоснованности притязаний англичан в Столетней войне оставалась крайне актуальной на протяжении XIV–XVI столетий[559]. Особое внимание здесь уделялось развитию тезиса о том, что справедливая война является по сути своей священной, ведущейся для защиты христианской веры и восстановления высшей справедливости. Роль Божественного провидения в Столетней войне для английских авторов была первостепенной, ибо Господь один мог даровать победу. С этой точки зрения, особенно интересным представляется восприятие войны как аналога Божьего суда, в котором спорящими сторонами выступали французы и англичане, а победа доставалась последним, поскольку сражались они за правое дело. Свое решение Господь подтверждал всякого рода знаками (чудесами). К ним, в частности, относились постоянные военные неудачи французов; голод и чума, поразившие их земли; отсутствие елея в сосуде перед коронацией Филиппа Валуа и неспособность последнего излечивать золотуху[560].
Однако очень похожие аргументы использовали в своих пропагандистских целях и сторонники дофина Карла[561]. Еще весной 1429 г. в анонимной латинской поэме (бретонского, как полагают исследователи, происхождения) появление Жанны д’Арк связывалось с поражением, которое англичане потерпят вскоре от Господа, и с близким концом войны, когда наступит мир и возвратятся любовь, милосердие и старые добрые отношения[562]. Описывая победу Жанны под Орлеаном, Панкрацио Джустиниани замечал, что «это случилось потому, что в его интересах (в интересах Господа Бога. — О. Т.) было, чтобы англичане, у которых много сил, проиграли…Да пребудет Господь всемогущий, и пусть он молится за благо христиан!»[563]. О том, что сам Господь направляет Жанну д’Арк, писала и Кристина Пизанская[564], а наиболее ясно мысль об избранности французского народа и особом отношении к нему Господа выразил в 1456 г. Матье Томассен: «Таким образом восстановление и отвоевание Франции было чудом. И пусть знает каждый, что Господь показывал и показывает ежедневно, что он любил и любит французское королевство и специально избрал его в качестве своего наследия, чтобы, с Божьей помощью, поддерживать и устанавливать католическую веру, а потому Господь не хочет его гибели. Но из всех знаков любви, которые Господь даровал Франции, не было другого такого же великого и чудесного, как эта Дева»[565].
Действия Жанны рассматривались в трактатах теологов и канонистов, принявших участие в процессе по ее реабилитации, в строгом соответствии с теорией справедливой войны, изложенной у Августина и Фомы Аквинского[566]. Самым кратким из всех авторов оказался, пожалуй, инквизитор Франции Жан Бреаль, ограничившийся парой цитат из Августина об отсутствии жестокости и корыстных интересов в действиях того, кто ведет справедливую войну, о его стремлении к миру и подчинении высшей власти[567]. Не слишком оригинальным был и Эли де Бурдей, подробно пересказавший рассуждения Фомы Аквинского о трех основных принципах ведения справедливой войны[568]. Те же принципы кратко перечислил Мартин Берруе[569], однако он счел необходимым остановиться на причинах, которые подвигли Жанну к участию в войне: по его мнению, она сделала это, чтобы освободить французское королевство от обрушившихся на него несчастий[570] и восстановить Карла в его правах, тиранически попранных англичанами[571]. На освободительный характер войны указывали в своих трактатах Жан де Монтиньи[572] и Робер Цибуль[573]. Захватчиками называл англичан Жан Бошар, особо подчеркивая при этом, что Жанна обращалась с ними милосердно[574]. О стремлении Жанны к непролитию крови и к скорейшему заключению мира писал также Робер Цибуль[575]. Таким образом, война, которую она вела, была направлена на достижение общественного блага[576], а она сама была избрана Господом для выполнения этой миссии[577]. В целом же все авторы без исключения признавали, что действия Жанны были абсолютно законны и полностью соответствовали понятию справедливой войны[578].
Свидетельством тому являлась победа под Орлеаном, воспринятая как чудо, как знак Свыше[579]