онце которой стоял деревянный крест. Только здесь они окончательно передавали его людям архиепископа[875].
К этому, весьма подробному описанию, данному сержантом аббатства Жаном Бонбёфом, следует добавить несколько деталей, известных по другим свидетельским показаниям. Так, Ферри Тюрпэн уточнял, что передача преступника происходила на рыночной площади бурга св. Ремигия, около дома Гийома Кокренеля, который в свое время был деканом аббатства[876]. По дороге из тюрьмы преступник, по свидетельству Жака де Шомона, бывал связан[877]. Однако около камня веревку вешали ему на шею[878] или отдавали в руки[879] — в знак того, что он «достоин смерти». Впрочем, веревку мог заменить и простой удар по шее[880]. Вновь связанным осужденный оказывался уже около деревянного креста: помимо прево и прочих «людей архиепископа» там находился палач, который усаживал его на повозку и вместе с ним отправлялся к месту казни[881].
Ритуал передачи таким образом завершался. Представители аббатства теряли власть над «своим» преступником, но имели право сопроводить его к месту казни, окружив повозку[882] — кто верхом, кто пешком — и проследить за тем, чтобы он был повешен с соблюдением всех правил[883]. Только после этого они покидали территорию, подвластную архиепископу, с тем, чтобы уже на следующий день заняться конфискацией имущества повешенного, которое по праву принадлежало отныне аббатству св. Ремигия[884].
Нет сомнения в том, что речь в данном случае идет именно о ритуале, т. е. об определенной раз и навсегда последовательности действий и жестов, которые призваны исполнить участники той или иной процедуры, дабы достичь поставленной перед ними цели. Мы, безусловно, имеем здесь дело с одним из обрядов перехода (rites de passage), ведущих к социальной и/или правовой трансформации индивида (или группы индивидов), к изменению его статуса — точно так же, как в ритуале аноблирования, помазания или, если говорить только о судебной сфере, в ритуале публичного покаяния[885].
Столь подробное описание судебного ритуала — вещь достаточно редкая для правовых текстов[886]. И оно, безусловно, представляет собой лакомый кусочек для историка. При его рассмотрении меня будет прежде всего интересовать то, какие смыслы были заложены в отдельные этапы данной процедуры, в те или иные действия и жесты ее участников; какое значение они имели как для действующих лиц, так и для зрителей — обычных жителей Реймса — собиравшихся посмотреть на проход осужденного на смерть преступника по городу; какую именно информацию представители судебной власти стремились передать окружающим посредством этого ритуала.
Дабы ответить на все эти вопросы, я буду рассматривать данную процедуру последовательно, поэтапно, попытавшись не упустить из виду ни одной из ее любопытных деталей и не запутавшись в них.
Никаких данных о точном времени проведения ритуала передачи преступника у нас нет. По всей видимости, день назначался произвольно, и единственным условием было присутствие в городе палача. Однако, учитывая в целом высокую ритуализированность средневекового судопроизводства и, в частности, системы уголовных наказаний (будь то повешение, отсечение головы, публичное покаяние, выставление к позорному столбу или катание на осле по улицам города), мы можем предположить с высокой степенью вероятности, что действо разворачивалось, естественно, днем и, вполне возможно, в рыночный день или в день какого-нибудь церковного праздника, а на худой конец — просто в воскресенье, как это было принято в подобных случаях[887].
Место проведения процедуры выбиралось явно не случайно. Как можно заметить из приведенного выше описания, процедура передачи преступника состояла из двух частей. Ее первая половина происходила на территории, подвластной аббатству — возле камня, лежащего на рыночной площади, подпадающей под юрисдикцию монахов. Сюда выходила их собственная тюрьма[888]; рядом располагался зал для судебных заседаний[889]; на площади был установлен и позорный столб аббатства[890]. Дом, рядом с которым лежал упомянутый камень, принадлежал в прошлом декану аббатства Гийому Кокренелю и тоже, естественно, относился к владениям монастыря.
Однако деревянный крест, стоявший на улице Барбатр (Barbastre)[891], где процедура передачи преступника завершалась, не принадлежал монахам. В этом были уверены все свидетели[892]. Учитывая то обстоятельство, что здесь приговоренный к смерти поступал в распоряжение людей архиепископа, следует предположить, что крест находился уже на его территории.
Проблема заключалась в том, что крест стоял не на границе между владениями архиепископа и монастыря св. Ремигия. Между ним и церковью св. Тимофея «вклинивались» земли, подпадавшие под юрисдикцию реймсского капитула[893]. Сама церковь, а также дома за ней и прилегающее к ним кладбище относились к аббатству[894]. Граница между владениями капитула и аббатства проходила здесь по самой ограде церкви, вдоль которой и должен был проследовать осужденный на смерть, идущий от камня на рыночной площади к кресту на улице Барбатр[895].
Таким образом, первую половину пути преступник проделывал по, образно говоря, «нейтральной» территории. Часть улицы Барбатр, проходившей по земле капитула, не относилась ни к ведению архиепископа, ни к ведению аббатства[896]. Как и эти последние, реймсский капитул обладал правом светской юрисдикции, а потому передача преступника на его территории осуществляться не могла[897]. Это была чужая земля — пограничная для обеих сторона зона, лишь за пределами которой мог состояться интересующий нас ритуал[898].
Карта Реймса
(по: Gauvard С. La France au Moyen Age du Ve au XVe siècle. P., 1996)
Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что часть процедуры имела место на рынке. Как известно, и в древности, и в средние века рынок ассоциировался не только с торговлей и обменом, но в равной степени и с судом[899]. Напомню, что в бурге св. Ремигия все действия, связанные с судебной властью, происходили на рынке или вблизи от него. Т. о. место для нашей процедуры было выбрано неслучайно. Тем более, что преступника в обязательном порядке должны были обменять на деньги, иначе «сделка» не могла состояться.
Мы помним, что прево архиепископа заранее готовил и приносил с собой к камню на рыночной площади 30 парижских денье (в парижской монете), о чем ему специально напоминал бальи аббатства (или его лейтенант) во время своего предварительного визита. Но являлась ли подобная «сделка» актом экономическим?
То, что передача преступника не рассматривалась ее участниками как добровольная, сомнений не вызывает. Аббатство и архиепископ находились в состоянии соперничества, а потому о даре не могло быть и речи, ибо его принятие символизировало бы подчиненное положение одной из сторон (в нашем случае — аббатства)[900]. Люди аббатства и люди архиепископа желали быть или по крайней мере казаться равными друг другу. Следовательно, единственный выход для них заключался в обмене преступника на некий, равноценный ему объект. «Продажа» здесь, безусловно, являлась враждебным актом, при котором были возможны разного рода конфликты (и они действительно регулярно возникали[901]). Она не носила экономического характера, но представляла собой обмен двух моносемантических объектов[902].
Использование подобной архаической формы обмена могло и не предполагать, как отмечает О. М. Фрейденберг, никакого обмена репликами[903]. Однако в нашем случае мы имеем целый ритуализированный диалог, приведенный сразу двумя свидетелями в форме прямой речи. Этот обмен репликами весьма напоминает то, как ведут себя продавец и покупатель при заключении сделки.
Так, по воспоминаниям Колессона Ле Бальи, «декан монахов, поднявшись на лежащий там камень, спрашивает у прево Реймса, чего тот требует. На что тот обычно отвечает, что он требует этого преступника. И декан говорит: „Делайте свое дело“. И сразу же прево достает тридцать денье и передает их декану, после чего декан берет заключенного и говорит прево: „Такого-то, обвиняемого в том-то и приговоренного к такой-то казни, я передаю вам, чтобы вы сразу же повесили его и удушили“. Или что-то иное, в зависимости от приговора»[904].
Чуть иначе процедура помнилась Жану Русселю: «…и передавая его (преступника. —