Со статьи XV начиналось собственно обвинение. Здесь давался полный перечень всех преступлений Жиля де Ре, о которых суду стало известно благодаря «слухам», подтвержденным затем «тайным расследованием» и «доносами». Затем, «чтобы уточнить содержание предыдущей статьи», следовал все тот же список преступлений, но разбитый на «эпизоды» по отдельным статьям. Говорилось, что Жиль приказал нарисовать «многочисленные знаки, рисунки и буквы» в одном из своих замков, чтобы вызывать демонов и духов и заключить с ними соглашение (XVI). Что он заключил этот договор, дабы получить «знания, богатство и могущество» (XVII). Что он составил этот документ собственной рукой (XVIII). Что он вместе с Франсуа Прелатти вызывал демонов (XIX–XX). В статье XXI повествовалось об убийстве мальчика примерно 10 лет в Ванне. В статье XXII – о новом договоре с демоном по имени Барон. В статье XXIII вновь подводился итог вышесказанному: «…все эти факты и каждый из них общеизвестны».
В статьях XXIV–XXXV преступления Жиля перечислялись более подробно: разговоры с прорицателями, встреча с Франсуа Прелатти, вызовы демонов, убийства детей, обжорство и пьянство, посвящение останков убитых детей Барону, устройство праздников в честь демонов, чтение запрещенных книг по алхимии. В статье XXXVI рассказывалось о визите герцога Бретонского в замок Жиля в Шантосе, в связи с чем тот приказал уничтожить трупы убитых детей. Затем перечислялись сообщники обвиняемого (XXXVII), упоминалось, что сир де Ре пытался раскаяться и стать на путь праведный, совершив паломничество в Иерусалим, но затем вновь погряз в преступлениях, отчего в его землях произошли землетрясения и голод (XXXVIII–XXXIX). И, наконец, все завершалось вновь итоговой статьей XL: «…по поводу всех этих фактов и каждого из них существовали слухи и общественное мнение».
Статьи XLI–XLIX подводили общий итог всему сказанному. Заявлялось, что Жиль де Ре – преступник, что он совершил грех содомии, что он «впал в грех ереси, идолопоклонства и вероотступничества», что он напал на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт и посадил в тюрьму местного клирика Жана Ле Феррона, что он похвалялся своими злодеяниями и заявлял о них публично. Что он действительно совершил их все, а потому является преступником: «…и это правда, об этом все говорят, в это все верят, это все видели, так все считают, это общеизвестно, ясно и очевидно». Далее сообщалось, что обвинения выдвинули «достойные и серьезные люди» и что подобные преступления должна расследовать церковь. Что сам обвиняемый признался во всем[304]. Что эти преступления (и здесь вновь следовал их перечень) относятся к категории «оскорбление Божественного величия» (lèse-majesté divine).
Нас, впрочем, интересует в первую очередь не содержание, а форма записи обвинения, призванная продемонстрировать исключительную правдивость сказанного. Для этого в текст протокола оказались вставлены соответствующие выражения, которые можно назвать фигурами правдивости (figura veritatis). В частности, полномочия судей подтверждались уже знакомыми нам ссылками на кутюмы и церковное право. Юрисдикция епископа Нанта опиралась «как на право, так и на обычай, обыкновение, нравы и порядки города Нанта и его диоцеза» (GR, 208), права Гийома Меричи – «как на право, так и на порядки, нравы и обычай Французского королевства» (GR, 209).
Особая достоверность сказанного подчеркивалась указаниями на «точное» время, когда произошло то или иное событие. Например, заявлялось, что епископская кафедра существовала в Нанте уже «10, 20, 30, 40, 50, 60, 70, 80, 90 и 100 лет назад» (GR, 207), а каждому преступлению Жиля соответствовала конкретная дата в прошлом. С указания на нее начинались практически все статьи обвинения. Так, обвинение утверждало, что на неверный путь Жиль вступил примерно 14 лет назад и «в течение этих 14 лет» встречался с колдунами, занимался алхимией и убивал детей в своих замках (GR, 214–215); «примерно пять лет назад» он велел нарисовать тайные знаки для вызова демонов (GR, 212), к тому же периоду относился и визит герцога Бретонского в Шантосе (GR, 217); «два года назад» обвиняемый пообещал раскаяться, но так и не сдержал слова (GR, 218); «меньше года назад» он совершил убийство мальчика 15 лет в местечке Бургнёф (GR, 215).
Впрочем, помимо указаний на «точное» время совершения всех перечисленных в обвинительном акте злодеяний, не меньше внимания в нем было уделено и собственно их описанию, которое также давалось предельно реалистично: с упоминанием конкретных людей, мест, движений и жестов. Эти «точные», а потому достойные доверия детали должны были свидетельствовать не только о том, что все произошло именно так, как сказано, но и о том, что судьи обладают в данном случае всей полнотой информации о деле, а потому не смогут ошибиться при вынесении окончательного приговора. Изобилие деталей создавало у окружающих эффект присутствия на месте преступления.
Так, в статье XIX, посвященной описанию вызова демонов, говорилось: «Также… упомянутые Жиль де Ре и Франсуа Прелатти вызывали злых духов на лугу, расположенном недалеко от города и замка Жослен, со стороны, прилегающей к пригородам» (GR, 213). В статье XXI излагались подробности убийства маленького мальчика: «Также, примерно в то же время, упомянутый Андре Бюше, из Ванна, привел к Жилю де Ре, который тогда находился в доме некоего Жана Лемуана, расположенного рядом с епископским дворцом в Ванне, за городскими стенами, но недалеко от них, маленького мальчика, примерно 10 лет, сына Жана Лавари, рыночного торговца. С этим мальчиком обвиняемый совершил грех содомии, а затем жестоко убил его в соседнем доме, принадлежавшем некоему Боэтдену, отрезав и сохранив его голову и велев выбросить тело мальчика в отхожее место в доме этого Боэтдена» (GR, 213).
Отмеченные выше текстологические особенности были выявлены в свое время Натали Земон Дэвис при изучении писем о помиловании, поданных в королевскую курию на протяжении XVI в. Она уделила особое внимание наличию большого числа конкретных, а потому достойных доверия деталей, которые должны были свидетельствовать в пользу просителя и подтверждать правдивость его рассказа. Эту особенность писем о помиловании Дэвис назвала, используя выражение Ролана Барта, эффектом реальности[305]. Как представляется, это определение вполне применимо и к рассмотренным выше текстам судебных протоколов, тем более что «точность» и детализированность отличали здесь не только предварительное обвинение, не только запись признания, но и окончательное решение, выносимое по тому или иному делу. Так, о Жиле де Ре в приговоре было сказано, что «этот господин похитил и повелел похитить множество маленьких детей, и даже не 10, и не 20, но 30, 40, 50, 60,100, 200 и больше» (GR, 296).
Однако указаний на «точность» и, следовательно, достоверность полученной по делу знаменитого бретонского барона информации было, очевидно, недостаточно для подтверждения прав судей возбудить против него уголовный процесс. Возможно, именно с этим оказалась связана отсылка к общественному мнению – к слухам, которые передавали друг другу жители окрестных деревень и которые должны были подтвердить буквально каждую из статей обвинительного акта. Впрочем, само понятие «общественное мнение» (commune renommée) далеко не всегда было наполнено конкретным содержанием. Часто нантские судьи использовали формулу «это истинно», не отсылавшую ни к каким авторитетам, но допускавшую единственно возможную трактовку и, таким образом, относящуюся к категории пустых знаков, о которой уже говорилось выше. Что-то (как, например, наличие в Нанте кафедрального собора) было действительно известно всем, и эти подлинные детали создавали фон, на котором и преступления, якобы совершенные Жилем де Ре, выглядели совершенно правдоподобно. Для подтверждения этой мысли вполне достаточно было фразы «это истинно».
Однако, если приглядеться к статьям обвинения повнимательнее, можно и здесь обнаружить некоторые стилистические особенности. В частности, некоторые статьи заканчивались не просто заявлением «это истинно», но допускали уточнения. Перечень сообщников Жиля завершался фразой «это истинно, общеизвестно и очевидно» (GR, 218). Так же заканчивались статьи, повествующие о случившихся вследствие его преступлений землетрясениях и неурожаях и о нападении Жиля на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт (GR, 218–219), а также о том, что перечисленные выше злодеяния подпадают под категорию lèse-majesté divine (GR, 220). Сюда же относились упоминания о гибели мальчика в Бургнёф и о хвастовстве Жиля своими поступками (GR, 216, 219). Вероятно, во всех этих случаях речь шла о событиях, которые действительно имели место или же которые следовало считать таковыми. Но вместе с тем ссылка на общественное мнение, на то, что было известно всем, на давние слухи, которые лишь подтвердились в ходе расследования, давала судьям возможность наполнить материалы дела самыми неправдоподобными домыслами, самыми невероятными обвинениями, снабдив их такими подробностями, в которые – в иной ситуации – никто бы не смог поверить.
Обвинительный акт, составленный нантскими судьями, можно назвать образцовым. Он не вызывал никаких сомнений в силу того, что в нем были использованы практически все приемы, о которых говорилось выше. Мы видим здесь и замещение истца (поскольку дело было начато «по слухам»), и коллегиальность суда (право на участие в заседаниях каждого члена суда оговаривалось специально), и ссылки на все возможные авторитеты (на обычное и церковное право, на законодательство, на древность судебных учреждений и давность судебных полномочий, наконец, на общественное мнение). Для придания большей правдивости в тексте были использованы такие стилистические приемы, как «пустые знаки», аллитерация и избыточная детализированность описания, призванная создать эффект реальности от всего сказанного.
Подводя итог, необходимо сказать, что выделенные мною на примере процесса Жиля де Ре особенности судебных протоколов не являлись неотъемлемыми характеристиками каждого средневекового текста. Выше была предпринята попытка рассмотреть их в целом, понять, каким языком, какими стилистическими приемами пользовались судьи в своей повседневной работе, в документах, которые они писали или диктовали каждый день. Набор этих приемов мог варьироваться в зависимости от каждого конкретного случая, от желания и склонностей того или иного конкретного чиновника: будь то использование местоимений «ты» и «мы», пассивного залога, приема аллитерации, формульных записей и пустых знаков; будь то ссылки на кутюмы, законодательство, прецеденты и мнение экспертов. Для выявления этих языковых и стилистических особенностей необходимо изучать