Место проведения процедуры выбиралось явно не случайно. Как можно заметить из приведенного выше описания, передача преступника состояла из двух этапов. Ее первая часть происходила на территории, подвластной аббатству – возле камня, лежавшего на рыночной площади, которая подпадала под юрисдикцию монахов. Сюда выходила их собственная тюрьма[841]; рядом располагался зал для судебных заседаний[842]; здесь же был установлен и позорный столб аббатства[843]. Дом, рядом с которым лежал упомянутый камень, принадлежал в прошлом декану аббатства Гийому Кокренелю и тоже, естественно, относился к владениям монастыря. (Илл. 44)
Однако деревянный крест, стоявший на улице Барбатр[844], где процедура передачи преступника завершалась, не принадлежал монахам, и в этом были уверены все свидетели[845]. Учитывая то обстоятельство, что здесь приговоренный к смерти поступал в распоряжение чиновников архиепископа, следовало бы предположить, что происходило это уже на его территории. И все же крест стоял не на границе между двумя владениями: между ними вклинивались земли, подпадавшие под юрисдикцию Реймсского капитула[846]. Стоявшая здесь церковь св. Тимофея, а также дома за ней и прилегавшее к ним кладбище относились к аббатству[847]. Граница между владениями капитула и аббатства проходила по самой ограде церкви, вдоль которой и должен был буквально протиснуться осужденный на смерть, идущий от камня на рыночной площади к кресту на улице Барбатр[848]. Таким образом, первую половину пути преступник проделывал, образно говоря, по нейтральной территории. Часть единственной улицы, по которой мог пролегать его путь, проходила по земле капитула и не относилась ни к ведению архиепископа, ни к ведению аббатства[849]. Как и эти последние, Реймсский капитул обладал правом светской юрисдикции, а потому передача преступника на его территории состояться ни в коем случае не могла[850]. Это была чужая земля – пограничная для обеих сторона зона, где не учитывались ни права архиепископа, ни права монахов св. Ремигия[851]. (Илл. 45)
Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что часть ритуала традиционно происходила на рынке. Как известно, и в Античности, и в Средние века это место ассоциировалось не только с торговлей и обменом, но в равной степени и с правом[852]. Напомню, что в бурге св. Ремигия все действия, связанные с судебной властью, происходили именно на рынке или вблизи от него. Таким образом, место для процедуры передачи преступника было выбрано совершенно не случайно – тем более что его в обязательном порядке следовало обменять на деньги, иначе «сделка» не могла состояться. Как сообщали свидетели, прево архиепископа заранее готовил и приносил с собой к камню на рыночной площади 30 парижских денье (в парижской монете), о чем ему специально напоминал бальи аббатства (или его лейтенант) во время своего предварительного визита. Но являлась ли подобная «сделка» актом экономическим?
То, что передача преступника не рассматривалась ее участниками как добровольная, сомнений не вызывает. Аббатство и архиепископ находились в состоянии непрекращающегося соперничества, а потому о даре не могло идти и речи, ибо его принятие символизировало бы признание подчиненного положения одной из сторон (в нашем случае – монахов)[853]. Чиновники аббатства и архиепископа желали быть или по крайней мере казаться равными друг другу. Следовательно, единственный выход для них заключался в обмене преступника на некий равноценный ему объект. Подобная символическая «продажа» являлась в данном случае, безусловно, враждебным актом, при котором были возможны разного рода конфликты (и они действительно регулярно происходили[854]). Она не носила экономического характера, но представляла собой обмен двух моносемантических объектов[855].
Использование подобного архаического варианта «продажи» могло и не предполагать, как отмечала О.М. Фрейденберг, никакого обмена репликами[856]. Однако в случае с передачей преступника имел место настоящий ритуализированный диалог, содержание которого приводилось сразу двумя свидетелями на процессе, причем в форме прямой речи. И более всего он напоминал поведение продавца и покупателя при заключении сделки.
Так, по воспоминаниям Колессона Ле Бальи, «декан монахов, поднявшись на лежащий там камень, спрашивает у прево Реймса, чего тот требует. На что тот обычно отвечает, что он требует этого преступника. И декан говорит: “Делайте свое дело”. И сразу же прево достает тридцать денье и передает их декану, после чего декан берет заключенного и говорит прево: “Такого-то, обвиняемого в том-то и приговоренного к такой-то казни, я передаю вам, чтобы вы сразу же повесили его и удушили”. Или что-то иное, в зависимости от приговора»[857].
Чуть иначе процедура помнилась Жану Русселю: «…и передавая его (преступника. – О.Т.) упомянутый декан спросил у прево, чего он требует? И прево ответил так: “Я требую вот этого человека”. На что декан ответил, протягивая руку: “Делайте то, что вы должны, и мы его вам отдадим”. После чего прево отдал… 30 парижских денье, все в парижской монете. И когда декан получил их, он ударил по шее этого преступника и передал его прево, говоря при этом: “Прево, я передаю вам этого человека, чтобы вы повесили его на виселице Реймса как убийцу и поджигателя. Он будет отведен людьми монахов св. Ремигия к деревянному кресту, где его встретит палач”»[858].
Как отмечал Жан-Мари Мёглен, любой средневековый судебный ритуал должен был быть понятен окружающим без слов. В задачи людей, исполняющих его, не входило пояснение смысла всей процедуры и/или каких-то ее этапов[859]. Мне представляется таким образом, что использование речи в момент передачи преступника на казнь, как и подробное описание всего действа в целом, свидетельствовало о том, что данный ритуал был еще относительно новым – как для зрителей, так и для его непосредственных участников, а потому требовал некоторых уточнений.
Обмен упомянутыми выше репликами происходил у камня, на который поднимался декан аббатства. Вокруг собирались его подчиненные и представители архиепископа. Как известно, в фольклоре камень часто связывался с процессом говорения – более того, воспринимался как оракул[860]. У многих народов камень использовался для принесения клятвы – на него вставали или клали руку, призывая покарать говорящего, если тот нарушит данное слово (что указывает на, безусловно, ордалический характер процедуры)[861]. Стоя на камне, древние норвежцы, по сообщению Саксона Грамматика, громко объявляли о том, за кого проголосуют во время выборов короля[862]. В Германии существовали камни, которым женщины могли пожаловаться на свою злосчастную судьбу (и камень при этом темнел от сочувствия), а также так называемые судебные камни (в Кёльне и городах Рейнской области), около которых выставлялись на всеобщее обозрение преступники, приговоренные к смертной казни[863]. Тот же обычай существовал и во французских землях. Так, в уголовном регистре Парижского парламента за 1383 г. сохранилось описание сходной процедуры, к которой прибегали судьи в Эперне: «Как это принято в городе Эперне, когда какой-нибудь преступник должен быть казнен за свои проступки, его при свете дня ведут в суд, и он должен признать свои преступления у камня, а также около виселицы – так, чтобы все слышали»[864].
Таким образом, камень выступал в средневековом судопроизводстве аналогом древа правосудия, прообразом которого в свою очередь являлось собственно мировое древо[865]. (Илл. 46) Иногда он также заменялся на «колонну правосудия», особенно в Германии и Лотарингии, и украшался крестом[866]. (Илл. 47) Действие, происходившее здесь, должно было привлечь к себе внимание максимального количества людей: в деле из Эперне об этом говорилось прямо. Поэтому и устанавливались такие камни всегда в публичных местах – на рыночной площади или перед ратушей.
Однако в нашем случае обращает на себя внимание тот факт, что сделка с передачей преступника людям архиепископа происходила все же не на самой рыночной площади (где обычно устраивались экзекуции), а на ее краю – около дома Гийома Кокренеля[867], за которым располагались «нейтральные» земли Реймсского капитула. Таким образом, камень приобретал здесь значение границы между двумя враждебными друг другу территориями. Однако подобная межа всегда символизировала не только географическую границу: она имела и более глубокое, сакральное значение, отделяя земной мир от мира потустороннего