Скакун и всадник – нет счастливей пары.
Хотя сэр Уолтер соколом летит,
Печальной тишины слышны удары.
Из замка сэра Уолтера с утра
Под грохот эха ускакала свита;
Исчезли кони, люди со двора,
Такой не помнят скачки боевитой.
Сэр Уолтер, неуёмный как Борей,
Позвал собак, уставших от погони:
«Бланш, Свифт и Мьюзик, чистых вы кровей,
Скорей за мной на этом горном склоне.
Ату! Ату!» – Их рыцарь подбодрил
Просящим жестом и суровой бранью;
Но все собаки выбились из сил
И улеглись под горного геранью.
Но где толпа и скачки суета?
Где горны, что в лесах перекликались?
– Всё ж неземной была погоня та;
Сэр Уолтер и олень одни остались.
По склону тяжко двигался олень,
Я не скажу, как далеко бежал он,
И не скажу, как умер он в тот день;
Но мёртвым пред охотником лежал он.
Спешился рыцарь на колючий дрок.
Своих собак и спутников не клича,
Не бил хлыстом он, не гудел в рожок,
Но радостно осматривал добычу.
А близ него стоял и мял траву,
Его немой напарник в славном деле,
Дрожащий, что ягненочек в хлеву,
Весь в белой пене, как в снегах метели.
Лежал олень недвижно в стороне,
Коснувшись родника своей ноздрёю,
Последний вздох он подарил волне
Источника с журчащею струёю.
Своей безмерной радостью влеком,
(Никто не получал такой награды!)
Сэр Уолтер всё бродил, бродил кругом
И всё бросал на это место взгляды.
И он, поднявшись по холму теперь
На тридцать ярдов, три следа раздельных
Увидел, их преследуемый зверь
Оставил на земле в прыжках смертельных.
Лицо сэр Уолтер вытер и вскричал:
«Ещё никто не видел ту картину,
Чтоб в три прыжка скакнул олень со скал
К источнику, в лесистую долину.
Дворец утехи я построю тут
С беседкой пасторальною, зелёной;
Паломникам и странникам приют,
Чертог любви для девы непреклонной.
Умелый мастер чашу возведёт
Для родника под лиственною сенью!
И в тот же день, придя к нему, народ
Названье даст – РОДНИК «ПРЫЖОК ОЛЕНЯ».
Храбрец олень! дабы твоя судьба
Во славе оказалась не забыта:
Поставлю я три каменных столба
Там, где содрали дёрн твои копыта.
И тёплым летом здесь, где пахнет хмель,
Устрою бал своей Прекрасной Даме;
И будут танцы, будет менестрель,
В беседке будут игры вечерами.
Пока не рухнут основанья гор,
Дворец с беседкой будут всем желанны: —
Тем, для кого жилище – Юрский бор[7],
И тем, кто пашет в Свэйле[8] неустанно».
Он повернул домой, его олень
Лежал у родника к воде ноздрями.
– Исполнил рыцарь, что сказал в тот день.
И слава понеслась над городами.
Луна три раза пряталась в чертог,
И чашу получил родник отныне;
Поставить три колонны рыцарь смог,
Дворец утехи выстроил в лощине.
У родника высокие цветы
С деревьями сплелись, прижав к ним донца,
Создав приют лесистый, где листы
Укроют всех от ветра и от солнца.
И тёплым летом здесь, где пахнет хмель,
Устроил рыцарь бал Прекрасной Даме;
И были танцы, был и менестрель,
В беседке были игры вечерами.
Но сэр Уолтер умер – наш герой,
В семейном склепе он лежит под вязом.
Есть тема сочинить мне стих второй,
Сопроводив его другим рассказом.
Я о несчастьях не пишу стихов,
Кровь леденить – то не моё искусство,
Но летом на свирели я готов
Играть для тех, в ком разум есть и чувства.
Я в Ричмонд[9] направляясь на коне,
Стоящие увидел три осины
На трёх углах квадрата, в стороне
Ещё одна – у родника лощины.
Значенье их узнал бы я навряд;
Остановившись на скале укромной,
Узрел я три столпа, стоящих в ряд, —
Последний на вершине виден тёмной.
Унылые деревья без ветвей;
Квадратный холмик с жухлою травою;
Как, может, вы, сказал я без затей:
«Давным-давно здесь было всё живое».
Оглядывал я холм со всех сторон,
Печальней места я не видел ране;
Казалось, здесь весны неслышен звон,
Природа подошла к смертельной грани.
Я там стоял бесплодных полон дум,
Когда старик в пастушеской одежде
Поднялся вверх, и я, услышав шум,
Спросил его, а что здесь было прежде.
Пастух поведал тот же мне рассказ,
Что в первой части смог зарифмовать я,
Сказав: «Веселье было здесь не раз,
А нынче здесь на всём лежит проклятье.
Стоят осины мёртвые кругом;
А, может, буки – все обрубки эти:
Они беседкой были; рядом дом —
Дворец прекрасней всех дворцов на свете!
В беседке той ни кроны, ни листвы;
Вот и родник, и каменные плиты;
А во дворце полдня могли бы вы
Вести охоту за мечтой забытой.
Нет ни собак, ни тёлок, ни коней,
Из родника желающих напиться…
У тех, кто крепко спал, ещё мрачней
Сон становился от такой водицы.
Убийство было здесь совершено,
Кровь жаждет крови; может не напрасно
Решил, на солнце греясь, я давно,
Всему причина – тот Олень несчастный.
Что думал он, с кого он брал пример!
Когда от самых верхних скал по круче
Он сделал три прыжка – и, гляньте, сэр,
Последний был, о, чудо! сколь могучий.
Отчаянно бежал он целый день;
Не мог понять я, по какой причине
Любил то место загнанный олень
И смерть обрёл у родника в лощине.
Здесь он поспать ложился на траву,
Был убаюкан летнею волною,
И первый раз воды пил синеву,
Близ матери тропой идя лесною.
В апреле под терновником густым
Он слушал птиц, рассвет встречавших звонко;
Возможно, здесь на ножки встал грудным,
От родника почти что в полфарлонга[10].
Теперь здесь ни травы, ни тени нет;
В низине грустной солнце не сияет;
Я говорил, так будет много лет,
Природа в этом месте умирает».
«Седой пастух, ты хорошо сказал;
Но мы различны нашим пониманьем:
Когда олень особенный здесь пал,
Он был оплакан горним состраданьем.
Ведь дух, что устремился к облакам,
Что проникает рощи и низовья,
Относится к безвинным существам
С благоговейной отческой любовью.
Дворец утехи – тлен: тогда, потом,
Но это всё ж не светопреставленье;
Природа вновь одним весенним днём
Проявит здесь и прелесть, и цветенье.
А все столпы исчезнут в свой черёд,
Что видим мы, о чём когда-то знали;
Когда же день спокойствия придёт,
Все монументы зарастут в печали.
Один урок! но поделён на два,
Природа учит явно нас и скрыто:
Чтоб с муками живого существа
Спесь и утеха не были бы слиты.
Из «Стихотворений» в двух томах (1807)
Сонет, сочинённый на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года[11]
Нет ничего прекрасней в мирозданье!
Тот нищ душой, кого не удивит
Открывшийся величественный вид;
Всё это Сити в нежном одеянье
Красот рассвета; кораблей молчанье,
Соборы, театры, башни, чей гранит
Между землёй и небом так блестит
Сквозь чистый воздух в розовом сиянье.
Нет, никогда луч солнца золотой
Так не ласкал земли моей раздольной,
Не видел я столь царственный покой,
А Темза не катилась так привольно.
Мой Бог! объяты зданья тишиной,
И всё, как сердце мощное, спокойно!
Жёлтые нарциссы[12]
Я брёл, как облачко весною,
Один, меж долом и горой;
И вдруг увидел пред собою
Нарциссов жёлтых целый рой —
В тени деревьев у реки
Бриз волновал их лепестки.
Толпясь, как звёзды, что сверкают,
Наполнив светом Млечный Путь,
Они вдоль берега мелькают,
Чтоб в бесконечность ускользнуть;
Их в танце тысячи сплелись,
Головки поднимая ввысь.
Танцуя рядом, даже волны
Не превзошли весельем их:
И я стоял, задором полный,
Среди нарциссов золотых.
На них бросая быстрый взгляд,
Богатству праздничному рад.
Когда же в кресле отдыхаю,
Или мечтаю в тишине,
Пред взором внутренним сверкая,
Они блаженство дарят мне.
И сердце радостью полно,
Танцуя с ними заодно.
Восторга Призрак неземной[13]
Восторга Призрак неземной,
Она явилась предо мной —
Великолепное Явленье,
И украшение мгновенья:
Как звёзды в Сумерках – глаза,
Темна, как Сумерки, коса.
Вся красота её живая —
Рассвет игривый, время мая;
Танцующий, весёлый вид
Подстережёт и поразит.
Затем увидел ближе встречно:
Дух, но и Женщина, конечно!
Её движения легки,
Свободны, девственно мягки;
Лицо, где встретились в молчанье,
И честь, и сладость обещанья;
В ней блеска нет, ей не под стать
Людей всё время восхищать,
Зачем ей хитрость, скорбь, угрозы,
Хвала, любовь, лобзанья, слёзы.
Теперь, спокойно, в круге дней
Я пульс машины вижу в ней;
Плоть, чьё дыханье глубоко, —
От жизни к смерти Спутник рока.
Крепка умом, во всём скромна,
Умела, стойка и сильна;
То Женщина, что совершенна,
Утешит, повелит смиренно;
И всё же Дух ещё, в нём свет
Сияньем ангельским согрет.
Когда я вспомнил то, что покорило…[14]
Когда я вспомнил то, что покорило
Империи, как сникнул чести дух,
Когда мечи сменили на гроссбух,
А золото науку заменило, —
Страна моя! мне просто страшно было.
Моя ль вина? Но я к тебе не глух.
Огонь в сыновнем сердце не потух,
И совесть эти страхи пристыдила.
Тебя должны ценить мы, коль оплот
Нашли в тебе, неся благое бремя;
Как был обманут я в любви своей:
Не странно, коль Поэт в иное время
К тебе среди раздумий обретёт
Привязанность влюблённых иль детей!