Орёл
Он сжал утёс в стальных когтях,
Застыв в лазурных небесах
Под солнцем на глухих камнях.
Внизу морщинит грозный вал;
Но бросив гордый взор со скал,
Он вниз, как молния, упал.
Мэтью Арнольд[95](1822–1888)
Из сборника «Стихотворения Мэтью Арнольда: новое издание» (1853)
Requiescat[96]
Бросал на могилу розы,
Но веточку тиса – нет!
Её не разбудят грозы,
Ах, мне бы не видеть свет!
Весельем она питала,
Дарила улыбки, смех,
Но сердце её устало,
Она лежит без помех.
Как долго она крутилась
В сумятице звуков, тепла.
К покою она стремилась,
И ныне покой обрела.
Дух её в тесной могиле,
Дрожащий, уже не дышал.
Наследство ему вручили —
Смерти обширнейший зал.
Сильное желание
Приди ко мне во снах, потом
Я буду рад и весел днём!
Ночь значит больше для меня,
Чем безысходность жажды дня.
Приди, как делал раз пятьсот,
Посланник блещущих высот,
Свой новый мир с улыбкой встреть,
Дабы с добром на всех смотреть.
Пусть не являлся ты как есть,
Приди, оправь мне в грёзах весть,
Лобзай мне лоб, чеши мне прядь,
Спроси, зачем мне так страдать?
Приди ко мне во снах, потом
Я буду рад и весел днём!
Ночь значит больше для меня,
Чем безысходность жажды дня.
Из сборника «Стихотворения Мэтью Арнольда: третье издание» (1857)
Одиночество: к Маргарите
Мы были порознь; день за днём
Тебе вручал я верность сердца:
Тебе я строил этот дом,
Но в мир была закрыта дверца.
И ты любила, но сильней
Чем я, мучительней, верней.
Ошибся я! А может, знал,
Что всё случится очень скоро!
Душа – себе же трибунал,
И веры рушится опора.
Взлёт и паденье наших нег
Отвергла ты; – Прощай навек!
Прощай и ты! – теперь одно —
О сердце, что без сожаленья
Не отходило, влюблено,
От избранного направленья
К местам, где страсти благодать —
Назад, чтоб одиноким стать!
Назад! Свой чувствуя позор,
Как и Селена летней ночью,
Чей засверкал бессмертный взор,
Когда от звёзд сосредоточья
Спустилась на латмийский склон
Она, где спал Эндимион[97].
Сколь тщетна смертнаого любовь
Не знала скромная царица,
На небесах блуждая вновь.
Но ты смогла тогда решиться
Мне эту истину явить:
И одинокой вечно быть.
Пусть не одной, но каждый день
Ты льнёшь туда, где разнородность:
Моря и тучи, ночь и день;
Триумф весны, зимы бесплодность.
Восторг и боль – других почин,
И страсть удачливых мужчин.
Мужчин счастливых – ведь они
Мечтали, что сердца сольются
В одно, и с верой в эти дни
Сквозь одиночество пробьются;
Не зная, что в сей долгий срок,
Как ты, был каждый одинок.
Из сборника «Стихотворения Мэтью Арнольда: третье издание» (1857)
К Маргарите: продолжение
Да! в море жизни мы живём
Как островки средь волн высоких,
И бьёт безбрежный водоём
Нас – миллионы одиноких.
Все острова объял поток,
Что дик, бескраен и глубок.
Когда он освещен луной,
И аромат весны – услада,
В долинах горных в час ночной
Чудесны соловьев рулады.
Их трели льются с берегов
Через пролив и шум торгов.
Тогда отчаянье с тоской
К пещерам их летят моментом;
Вдруг мысль – архипелаг людской
Мог быть единым континентом!
Теперь вокруг морская гладь —
О, как нам встретится опять!
Кто приказал, чтоб жар тоски,
Лишь вспыхнув, сразу охладился?
Кто жажду их зажал в тиски?
Господь разрыва их добился!
Меж островами он блюдёт
Безмерный ток солёных вод.
Аделаида Энн Проктер[98](1825–1864)
Из сборника «Легенды и лирика: книга стихотворений» (1858)
Вопрос женщины
Пока тебе не отдала
Я руку и судьбу,
Пока меня не привязал
Ты к своему столбу,
Пока мне горе не принёс, твоей душе задам вопрос.
Все узы хрупкие порву
Без сожаленья я:
Но с Прошлым связана ль одним
Звеном душа твоя?
Или свободна, и в ответ, как я, ты можешь дать обет?
И есть в твоём ли тусклом сне
Заря грядущих дней,
Где б жизнь твоя могла дышать,
Не слившись там с моей?
Скажи, хоть это боль и страх, пока не потерпели крах.
Но если чувствуешь в душе,
И в самой глубине,
Что при открытости моей
Ты не открылся мне?
О ложной жалости забудь, правдиво объясни мне суть.
Желает сердце ли твоё,
Что не могу я дать?
Аккорд, что под иной рукой
Разбудит, даст поспать.
Скажи сейчас, чтоб как-то, вдруг, не стала сохнуть я от мук.
Внутри тебя живёт ли дух
Злосчастных перемен,
Кого всё новое влечёт
И забирает в плен?
Но это не твоя вина – себя я защитить должна.
Но мог бы руку ты отнять,
Ответить на вопрос:
Рок иль ошибка, нет, не ты —
Основа всех угроз?
Утешит совесть так иной, но будешь ты правдив со мной.
Не отвечай, я слов боюсь,
В них поздняя мольба;
Твоих раскаяний не жду,
Смотри, моя судьба
Пусть разобьёт мне сердце, но, я всем рискнула б всё равно!
Символ любви
Ты печален, что для девы
Дар роскошный не готов?
Принимают королевы
Лишь дары богов.
Ты серебряное сердце
Тяжким молотом отбей,
В горн Любви горячий, яркий
Брось его скорей.
Проколи его пребольно,
Вязью вырежи на нём
Негу снов, чудные знаки,
Сладость дум кругом.
Внутрь поставь сапфир Надежды
И опалы страшных грёз,
Мужества рубин кровавый,
С ними жемчуг слёз.
А когда ты приготовишь
Свой подарок точно в срок,
Положи его смиренно
Деве той у ног.
Коль она проявит милость,
То, направив гордый взгляд,
Дар твой спрячет в побрякушках,
Что на ней блестят.
Артур Хью Клаф[99](1819–1861)
Из сборника «Амбареалиа» (1849)
Любовь, не обязанность
Можно в мыслях – колебаться,
В рассужденьях – ошибаться,
неумелый труд,
В деле – опытность награда;
Всё по правилам, как надо
Ты обязан сделать тут;
Время вышло – дел конец!
Но иное для сердец:
Или отданы навечно,
Иль не отданы, навечно;
Всё ж иное для сердец.
Слиться душам по уставу —
Это праздная забава!
Как и счастье жизни всей
Доверять капризам; право,
Что же может быть подлей!
Парень! дева! знайте это;
Дали вы любви обеты,
Но и долг за нею где-то!
Ведь его причуды вмиг
Направляет страсть в тупик.
И влюблённый – коль в ответ
Может быть, услышит: «Нет» —
Всё ж в надежде и волненье;
Бойся, бойся тех сомнений!
Если дал любви обеты,
Долго помни, помни это!
Чарльз Кингели[100](1819–1875)
Из сборника «Андромеда и другие стихотворения» (1858)
Сапфо[101]
Она лежит средь миртов на утёсе;
Над нею – жаркий полдень, ниже – море,
В горящей дымке белый пик Афона
Вздымается, застыли ветерки.
Цикада спит средь прядей тамариска;
Устав, замолкли птицы. А внизу
Лениво блещет водоросль на солнце,
Лениво чайка отряхает крылья,
Лениво что-то шепчут рифу волны,
Вновь уходя. Великий Пан чуть дремлет;
И Мать-Земля хранит его покой,
Бесчисленных детей своих смиряя.
Она лежит средь миртов на утесе;
По сну печалясь, что несёт молчанье,
Оставив лишь тоску; и днём и ночью
Желания в её врывались сердце.
Вся кровь её зажглась: и тонкость рук,
И белоснежность ног, и щёк румянец
Исчахли с изнурённою душой.
Её лицо пылало раздражённо;
Закрыв глаза от солнечного блеска,
Она травы касалась, охладить
Жар уст пытаясь о горячий дёрн.
И голову подняв, бросала вверх
Неистовые взгляды странных глаз,
Мерцавших средь иссиня-чёрных прядей,
Как блески двух озёр средь тёмных гор
Парнаса при унылом лунном свете.
Прощай
Дитя, тебе не подготовил строк я:
Нет жаворонка в небе – только тень:
Всё ж на прощанье дам тебе урок я,
На каждый день.
Будь доброй, дева, умных знай, конечно,
Дела верши, а не мечтай о них:
Звучат пусть жизнь, и смерть, и мир твой вечный —
Как сладкий стих.