Песня Нимфы, обращенная к Гиласу[114]
Я знаю тайный садик грёз,
Где много лилий, красных роз,
Где б я от росного рассвета
Бродила к ночи росной – где-то.
И будет кто-то пусть со мной.
Хоть птицы нет там ни одной,
И дома нет, и частокола,
На яблоне все ветви голы,
Ни цвета, ни плодов, мой Бог,
В траве зелёной ступни ног
Её я видела когда-то!
Там с берега воды раскаты
Звучат от двух прекрасных рек,
С холмов пурпурных быстрый бег
Несёт их к плещущему морю;
Цветы без пчёл на том нагорье,
Не видел берег корабли,
Валы лишь бьются у земли,
Их рокот слышен непрерывно
Там, где я плачу заунывно.
Я плачу там и день, и ночь,
Восторги все уплыли прочь,
Лишилась слуха я и зренья,
Найти, добиться – нет уменья,
Теряю то, что всем дано.
Хотя слаба я, всё равно,
Переведя чуть-чуть дыханье,
Ищу я вход в тот край свиданья,
Где смерти челюсти стучат,
Искать того, чей нежен взгляд,
Кто ране был целован мною,
Но отнят ропщущей волною.
Из сборника «Стихи в своё время» (1891)
Время сбора колосьев Любви[115]
Не отрывай, родная, рук,
И пусть волнует ветер бук,
И листья падают вокруг,
Но осень не стыдит нас.
Скажи: мир хладен и уныл;
Что хуже – наша жизнь без сил,
В страданьях, или прах могил?
Кто после обвинит нас?
Когда наступит лето в срок,
Мы спросим: «Сеяли мы впрок?»
Услада – корень, боль – росток,
А колос – их смешенье.
Усохнет корень и сгниёт,
А стебель – правду донесёт,
Но колос в закромах заснёт
До светопредставленья.
Джордж Мередит[116](1828–1909)
Из сборника «Стихотворения» (1851)
Песня
В сердце радостном любовь,
Словно Геспер[117] светит вновь
Там, где солнца слабый свет,
Дня иль ночи первый след.
За рассветной колесницей —
Чу! Опять спешит денница[118].
О, Любовь, войди в меня
Как в лозу – сиянье дня,
Как в долину – снег рекой,
Как в ветрила – бриз морской.
Словно птица в поднебесье
Я тебя восславлю песней.
Как роса в цветке блестит —
Страсть моя в тебе горит,
Я, как жаворонок, путь
На твою направил грудь,
И, как раковина в море,
Пропою тебе я вскоре.
Из книги «Современная любовь» (1862)
Современная любовь: 1
Он знал, она проснулась и рыдала,
Его рука дрожала рядом с ней,
Тряслась постель от всхлипов всё сильней,
И это удивленье в ней рождало,
Сжимая горло, как змеиный ком,
Ужасно ядовитый. Без движенья
Она лежит, и в медленном биенье
Уходит тьма. Но полночь всё ж тайком
Дала испить ей снадобье молчанья,
Чтоб Слёзы, Память сердца заглушить;
И, сна порвав медлительную нить,
Они, смотря сквозь мёртвых лет зиянье,
Черкали тщетно на пустой стене.
Они – скульптуры брачной их гробницы,
Где между ними тяжкий меч хранится:
Их жизнь была разрублена – вполне.
Ветер на лире[119]
Щебечет звонко Ариэль[120],
К нам приближаясь с вышины,
Им наша синяя пастель
И наша зелень сплетены.
То – панихида? Счастья трель? —
Знать даже боги не должны.
Спасайся, смертный, ты есть цель,
Он поразит из глубины
Кровь нашу – яркую капель,
И грудь – скорлупку – звук струны.
Лесная панихида[121]
Ветер гнёт сосны,
А ниже
Нет дыхания бури;
Мох здесь спокойно лижет
Корневища и травы роены,
Светясь тут и там лазурью.
Как в морской глубине
Сосны тихо рыдают из тьмы.
А вон там, в вышине,
Жизнь стремится вперёд,
Словно тучи ведут хоровод;
И мы шли,
И как шишки упали средь той кутерьмы,
Даже мы,
Все в пыли.
Их сборника «Собрание стихотворений» (1912)
«Да, Любовь – богиня…»
Да, Любовь – богиня,
Люди говорят.
И её святыня —
Вздох и влажный взгляд.
Жить ли без рыданий
Нам на склоне лет,
Без любви страданий?
Тысячу раз – нет!
Радость мгновенна
Кратка радость,
Скорбь – на годы,
Страсти сладость —
Скорби роды.
Любя желанье,
Пока не стар,
Люби страданье,
Скорбь – это дар!
Алджернон Чарльз Суинбёрн[122](1837–1909)
Из сборника «Стихотворения и баллады» (1866)
Laus Veneris[123]
Lors dit en plourant; Hélas trop malheureux homme et mauldict pescheur, oncques ne verrai-je clémence et miséricorde de Dieu. Ores m’en irai-je d’icy et me cacherai dedans le mont Horsel, en requérant de faveur et d’amoureuse merci ma doulce dame Vénus, car pour son amour serai-je bien à tout jamais damné en enfer. Voicy la fn de tous mes faicts d’armes et de toutes mes belles chansons. Hélas, trop belle estoyt la face de ma dame et ses yeulx, et en mauvais jour je vis ces chouses-là. Lors s’en alla tout en gémissant et se retourna chez elle, et là vescut tristement en grand amour près de sa dame. Puis après advint que le pape vit un jour esclater sur son baston force belles feurs rouges et blanches et maints boutons de feuilles, et ainsi vit-il reverdir toute l’escorce. Ce dont il eut grande crainte et moult s’en esmut, et grande pitié lui prit de ce chevalier qui s’en estoyt départi sans espoir comme un homme misérable et damné. Doncques envoya force messaigers devers luy pour le ramener, disant qu’il aurait de Dieu grace et bonne absolution de son grand pesché d’amour. Mais oncques plus ne le virent; car toujours demeura ce pauvre chevalier auprès de Vénus la haulte et forte déesse ès fancs de la montagne amoureuse.
Спит, иль проснулась? поцелуй тайком —
На шее фиолетовым пятном
Блестит, пока смолкает кровь, играя:
Ужалил нежно – шеи мил излом.
Хотя и продолжал я свой засос,
Её лицу он краску не принёс;
Спокойны веки, думал я, взирая,
Сон согревает кровь ей и в мороз.
Ведь только ею восхищался мир;
Она всех лет прошедших триумвир;
Тянулась вся в цветах её дорога:
Дней и ночей она двойной кумир.
Ведь прелести её влекли уста,
Те, что теперь целуют лишь Христа,
Покрыв себя в печали кровью Бога:
Ценимы наши души у креста.
Господь, ты так прекрасен и велик,
Но глянь – в волнистых прядях чудный лик!
Целил ты поцелуем состраданья;
Но рот её – прекраснейший цветник.
Она прекрасна; в чём её вина?[124]
Господь, взгляни, увидишь сам сполна;
Уст матери твоей благоуханье
Такое? О, как мила она.
В пещере Хорсел[125] воздух, словно жар;
Бог знает, сей покой – устам ли в дар;
Здесь свет дневной пылает ароматный,
Не зреть его, для чувств моих – удар.
Венера – тело для души моей —
Лежит со мной в чудесном платье фей
И чувствует огонь мой благодатный,
Через глаза впитав его полней.
Моё же сердце у неё в руке,
У спящей; рядом с ней стоит в венке
Из золотых шипов, в огне сиянья,
Эрот, бледней, чем пена на песке
Горячем, как солёной пены клок —
Сухого пара скрученный клубок
Из уст морских, пыхтящих от желанья;
Он ткёт, и перед ним стоит станок.
Поставлена основа; дальше нить
Утка, всю в красных пятнах, протащить
Челнок обязан ровно в сердцевину;
С голов разбитых прядь желает свить
Эрот, хотя ни рад, ни огорчён, 45
Трудясь, он грезит, ткёт в мечтаньях он,
Пока не намотается бобина,
Я вижу: ткань, как пар, клубится вон.
Ночь – как огонь; тяжёлый свет в тени,
И бьётся плоть моя, когда огни
Дрожат, и не рыдают всеми днями
Об этом сне, коль все ушли они.
Ах, бросил бы Господь меня вослед,
Где воздух влажен, листьев длинный плед,
Где трав приливы пенятся цветами,
Иль где сияет в море ветра след.
Ах, если бы Он вызвал рост травы
Из тела моего, из головы,
И запечатал этот сон печатью,
Я б не был среди смертных, что мертвы.
Бог превратит ли кровь мою в росу,
Чтоб глух и слеп я был бы, как в лесу,
Уста больные, вынужден молчать я —
Разбитому подобен колесу.
Ах, Боже, та любовь, как свет и цвет,
Та жизнь, как наречения обет,
Та смерть не боле скорбна, чем желанье,
Те вещи не одно и то же, нет!
Теперь узри, есть где-то смерти сны:
И каждому свои часы даны,
Короткий день, короткое дыханье,
Короткий срок, и все уйти должны.
Вот солнце встало, и потом зашло,
Своё он не закончил ремесло,
А так же между ночью и зарёю
Никто не знает, где он, как назло.
Я, Боже, был как все, с душой мирской,
Я, как трава, как листик над рекой,
Как те, кто был в трудах ночной порою,
Как кости смертных в глубине морской.
Снаружи, может быть, зима метёт;
Я слышу вновь у золотых ворот,
Как днями и ночами вниз струится
Дождь с мокрых крыльев ветра тех высот.
Морозно, скачет рыцарский отряд,
Леса покрыл снегов густой наряд;
До Рождества лилейные девицы
Кружатся с песней, встав друг с другом в ряд.
И тень, и запах льются у виска,
Рассудок мрачен, на душе тоска;
Ночь горяча, на грудь мне давит тяжко,
Проснулся я – сон зрит издалека.
Увы, лишь там, где горы высоки,
Иль где морские воды глубоки,
Или в чудных местах, где смерть-бродяжка,
Где пряди сна свисают у щеки.
Они сплелись – как милых губы, грудь,
Чтоб сладкий жизни плод, сорвав, куснуть,
Меня же дни сжирают возбуждённо,
Моим устам к их сласти долог путь.
Вкушаю лишь своих желаний плод,
Любя её, чьи губы – сладкий мёд,
Чьи веки и глаза – цветов бутоны,
Мои же – как огней двоякий свод.
Мы рядом, как со смертью рядом сон,
Лобзанья бурны, счастья вздох, как стон;
И всё ж не так лежит жених с невестой,
Смеющейся от слов его: «Влюблён!»
Она смеётся – то любви экстаз, —
Его лобзая страстно каждый раз:
Вот вздох неутолённых губ прелестный,
Вот сладких слёз поток из нежных глаз.
Но мы – как души тех, кто был убит
Давно, ценя её прекрасный вид;
Кто, засыпая от её лобзаний,
Вдруг слышал – в её прядях змей шипит.
В исток времён, как дождь, течёт их кровь:
Краса бросает их, сбирая вновь;
И жаждет наслажденья от страданий,
Чтоб ткань соткать ей – нервы приготовь.
И в красных каплях весь её чертог,
Венки и шаль, браслеты с рук и ног;
Ногами, как давильным прессом смерти,
Она всех топчет, кто уйти не смог.
Врата её в дыму цветов, костров,
Любви неутолённый пыл суров;
Меж губ её их сладкий пар, поверьте,
И слух её устал от лир, хоров.
В её постели стон и фимиам,
А дверь её – музыка по ночам:
То смех, то вздох и слёзы то и дело,
Что стойкий дух мужчин связали там.
Там был Адонис, в нём уж все мертво;
Она сковала плоть и кровь его,
И слушая, как стонут духи тело,
Его рвала губами естество.
Погибшие мужи меня спасли,
Кто должен был страдать в её щели
До сотрясенья всех истоков моря
И до конца всех дней и всей земли.
Меня, кто боле всех отвергнут был;
Меня, чей ненасытен алчный пыл;
Меня, кому явился ад без горя,
Да, в сердце ада хохот не остыл.
Хотя твой рот и сладок, и хорош,
Душа моя горька, а в членах – дрожь,
Как на воде, у плоти, что рыдает,
Как в венах сердца – мука словно нож.
Господь! вот сон бы пальцем, как цветок,
Плод смерти на губах моих рассёк;
Господь! та смерть сна виноград сжимает
Ногами, на меня направив сок.
Нет изменений в чувствах много дней,
Но лишь колокола звучат сильней,
Их пальцы ветра тронули, играя;
На тайных тропках – пение скорбей.
Двоится день, и ночь разбита в прах,
Я вижу, будто свет возник впотьмах;
Господь! греша, я небеса не знаю:
Нечисты иль чисты в Твоих очах[126].
Земля как будто Им окроплена,
И душит море, гневаясь, она;
Я высохшую кровь Его, тоскуя,
С трудом вдыхаю, сердце – как волна,
А в жилах возбужденье, жажды чад;
Под грудью, там, где мятый виноград,
Мой пойман рот, уж час прилип вплотную,
Какой же след оставлю от услад?
Лобзанья – это риск, мои уста
Обуглятся. Ах, Боже, красота
И горечь краткой неги – грех немалый,
Не знаешь Ты: она моя мечта.
Так это грех, когда толкают в ров
Людские души? ведь спасти готов
Был душу я, пока она ступала
Горящим шагом похоти на зов.
Коль подведут глаза, душа вздохнёт,
Сквозь створки смерти кованых ворот
Я вижу скорбный ад, где сладость страсти
Исчезла, только вечно боль гнетёт.
Здесь лица всех великих королей,
Игра на лютне, песни средь полей;
Пришедший должен другу дать в несчастье
Могилу, где червяк ползёт смелей.
И рыцари, что были так сильны,
И дамы – цвет прекраснейшей страны:
Теперь лишь прах в своём извечном плене,
Землёй одеты, мрачны и бледны.
Для всех один конец, одна лишь суть,
Они грустны и голы, пьют лишь муть;
Как виноград, их в прессе вожделенья
Горящими ногами давят в грудь.
Я вижу дивный рот, что погубил
Людей и страны – бог их возлюбил,
Из-за неё их пламя жгло, сметая[127],
Огнь Ада ради них на ней клубил.
Нежнейшая, как лотос Нила, вот
Царица[128], лик её лобзаний ждёт,
А грудь её сосёт змея златая;
Семирамиды стойкой бледен рот[129],
Как тигр он сжат, чтоб совершить прыжок;
Кровь от лобзаний с губ течёт, как сок;
Её густая грива в самоцветах,
Объём груди, как у коня, широк.
На их лице сияет красный грех;
На мой он не похож у них у всех;
Не в их грехах великих и запретах
Вино из пресса с пеной льётся в мех.
А коль теперь я рыцарь во Христе,
Не согрешит язычник в темноте;
Отлично вижу я (нет дней туманных)
Сей миг борьбы прекрасной в правоте.
Как пахнет битва! как звенит броня!
Стрел слышен свист и луков трескотня;
Острейший меч разит средь свалок бранных, 215
Между рядами шум и блеск огня
Людей в доспехах; мой клинок скользит
Змеёй, что быстро дышит и разит
Склонённой головы овал прекрасный
Всем телом, гибким, будто рот кривит,
Тебя касаясь; прав мой мудрый меч,
Что словно пламя всё стремится сжечь,
В глазах цветные тени: бурый, красный,
И пятна смерти; вздох, и снова – в сечь
С холодный смехом, где лицо бойца
Пылает в этой битве без конца
От радости, и пульс гремит, как грозы,
Игра благая радует сердца.
Позволь подумать; тех услад секрет
Я знаю, но прошло ведь десять лет,
Сей привкус превратился ныне в слёзы;
И в синей зыби растворился свет,
Рябит на Рейне ветер синеву,
И виноград качает, и траву,
И жжёт мне кровь, и жалит наслажденьем
Усталое мне тело наяву.
Столь чистый воздух раньше не вдыхал,
Один я, без моих людей, скакал
И звон уздечки слышал[130] с увлеченьем,
И каждый стих стихом я продолжал,
Пока не поменял на звон стальной:
Вдруг между солнцем выскочил и мной
Отряд врагов, был герб на их тунике[131]:
Три белых волка на тропе лесной.
Вожак – широкоскул, рыжебород,
Но с чёрной бородой он в ад войдёт,
Был он убит под радостные крики:
И ночью, коль домой он не придёт,
Расплачется жена, кого сей вор
Молотит, если пьян; то не позор
Избавиться от вот таких каналий;
Но слёзы скорбно льёт она с тех пор.
Та горькая любовь – печаль всех стран:
Заломленные руки, слёз фонтан,
У множества могил сердца стонали;
Над шапкой мира ставит свой султан
Тот, кто с отметкой горя на челе;
И кровь, и тлен ведут его к земле
Разрытой; запах губ и щёк могильный,
Как яд змеи, что капает во мгле
И дарит травам смерти аромат,
Сопроводив того скорее в ад,
Их запах душу делает бессильной,
Откуда же такой приятный смрад?
Ведь тот, что скрыт в осоке с камышом,
Пантеры запах чувствует нутром,
Тяжёлый тёплый дух летит с опушки —
Она добычу рвёт кровавым ртом;
Он, от душистой пасти в стороне,
Как от любви, чей грозен вздох вдвойне,
Пойдёт скорее в ад из той ловушки,
Так странник держит зверя в западне.
Когда пришёл конец тяжёлых дней,
А горечь в мыслях стала всё сильней
О всех делах прошедших и кумирах:
Конец сраженьям, долгий мир важней,
Где мы одеты пышно, и у всех
Венок из листьев, красной белки мех[132];
Звон острых копий на больших турнирах,
Звук песен в нежном воздухе и смех.
О ней не зная, о любви я пел,
Сказал: «Любовный смех я вожделел,
Сильней, чем слёзы верной Магдалины,
Иль Голубя перо, что снежно бел[133].
Короткий смех лобзанье портит враз,
Боль пурпурного пульса, радость глаз,
Раскрытых вновь, что слепли от кручины, —
Страсть помогла им – уст её экстаз,
Что жадным поцелуем впились в лик,
Красневший, как и губы в этот миг;
А после сон, той жертвою рождённый,
Губ покаянье, где рубец возник».
Не знал я песни, хоть и пел давно.
«Господь, любовь и здесь, и там – равно,
И взгляд её все ищут благосклонный, —
Какой же приз дадут мне заодно?
Лишь пыль хвалы, гонимой ветерком,
Что так банальна на челе мужском;
Лист лавра, что душистым быть стремится,
Пока певцу не станет он венком[134].
С рассветом поскакал, скорбя, я вдаль;
Надежды никакой, одна печаль,
Проехал я прижатую пшеницу,
Источник, виноградник и миндаль —
До Хорсела. Огромный старый бук
Таил свой цвет, и я увидел вдруг
В траве высокой женщину нагую,
Чьи пряди до колен упали вкруг.
Так шла она меж цветом и травой,
Её краса была такой живой,
Я в ней увидел грех, и грудь тугую,
И грех её во мне был роковой.
Увы! Печали – этому конец.
О грусть лобзанья, горестей венец!
О грудь, что скорбь сосёт, не сожалея,
О поцелуя горечь и багрец!
Ах, слепо губы я к тебе прижал,
Но волосы твои, как сотни жал,
Твои объятья мне сдавили шею,
Они беззвучно колют – что кинжал.
В моём грехе – блаженствия сума;
Ты поцелуем мне ответь сама,
Сжав губы мне, чтоб о грехе молчали:
Услышит кто: он – мёд, сойдут с ума.
Я слаб, чертоги дымны и пусты
И ропщут дни от тяжкой маяты,
Мне губы тщетно голуби клевали,
Любовь роняет жалкие цветы.
Меня узрел Господь, когда в тепле
Твоих объятий был я, как в петле,
Её Он сдёрнул, душу мне спасая —
Я будто слеп и гол, в чужой земле,
И слышу смех и плач, но почему
И где, не знаю, чувства как в дыму;
Но с севера идёт толпа людская
В Рим, получить за грех епитимью.
Скакал я с ними, молча, день потряс
Меня, как огоньки волшебных глаз,
Питал огнём мои глаза и взоры;
И я молитвы слышал каждый час.
Пока холмов ужасных белый ряд[135]
Пред нами плавал, как граница в ад,
Где люди ночи ждут сквозь дня просторы,
Как раковин уста, чей резок лад —
Вздох дьявола позволил им звучать;
Но ад и смерть нам удалось попрать,
Где воздух чист, долины и дубровы,
Мы в Рим идём, где Божья благодать[136].
Склонившись, каждый там воздал почёт
Тому, кто как Господь ключи несёт[137]
(Связать иль нет), вкусил и кровь Христову[138];
Взамен покой дал отче добрый тот[139].
Когда же я у ног его скорбел:
«Отец, хоть кровь Господня – наш удел,
Она не смоет пятна у пантеры,
И с нею эфиоп не станет бел.
Я согрешил, на Господа был зол,
Поэтому и жезл его колол
Меня сильней за этот грех без меры;
Красней, чем кровь наряд Его, престол
Перед глазами; знаю, мне – удар,
Коль горячей в семь раз стал ада жар
За грех мой». Он в ответ сказал мне слово,
Подняв мой дух; но пуст был этот дар;
Да, не скорбел я, коль он так сказал;
Но в голову мне голос проникал
Его звенящий, так покойник новый
Великий крик из ада услыхал.
Пока тот жезл сухой, где листьев нет,
И нет коры, но запах есть и цвет,
В глазах Господних не ищи прощенья,
Ты будешь изгоняться много лет.
Что если ствол сухой цветёт опять,
То, чего нет, должно ль существовать?
И коль кора иссохшая в цветенье,
Приятный плод мой грех родит ли вспять?
Нет, хоть родил те фрукты сухостой,
И сладостна вода в глуби морской,
Листочки не покроют ствол тот хилый,
Что тело изнурит и разум мой.
Хотя Господь с опаской ищет суть,
Нигде нет совершенного ничуть;
Хотя Он изучил мои все жилы,
В них кроме страсти нечему сверкнуть.
Домой вернулся грустным я вдвойне,
И всё ж моя любовь дороже мне
Моей души, и Господа прекрасней,
Кто сжал меня в объятьях в тишине.
Прекрасна до сих пор, лишь для меня,
Когда из моря пенного огня
Она пошла нагой, всех сладострастней,
Как огненный цветок при свете дня.
Да, мы лежали рядом, не дыша,
Уста слились, как тело и душа,
Она смеялась сочными губами,
И пахли югом волосы, шурша:
Цветов, корицы, фруктов аромат,
Духов царей восточных для услад,
Когда они охвачены страстями,
Курился ладан, и сандала чад.
Забыл я страх, томящие дела,
Молитвы и молебны без числа,
Её лицо, её волос сплетенье
Ко мне огнём прилипли, что тела
И одеянья жжёт, цепляя их;
Я после смерти средь огней больших
Навечно буду; так зачем волненье?
Горел я также и в страстях лихих.
Любовь, нет лучше жизни, чем она;
Познать любовь, что горечью полна,
Потом избегнуть Божеского взгляда;
Кто не познал – им будет ли дана
В бесплодном Небе радость перед Ним,
Когда в местах унылых мы грустим,
Страсть вспоминая, прошлую усладу,
И ласку перед космосом одним?
Как только прогрохочет трубный глас[140],
Душа покинет тело, только нас
Не разлучить; держу тебя рукою,
В тебя смотреть желаю каждый раз,
К тебе я прижимаю, как печать,
Себя[141]; от глаз людей хочу скрывать,
Пока Господь над морем и землёю
Гром труб не станет ночью ослаблять.
Анактория[142]
τίνος αὖ τὺ πειθοῖ
μὰψ σαγηνεύσας φιλότατα ;
Любовь к тебе – горька; твои глаза
Слепят, жгут пряди, вдох твой – что коса:
Мой дух и плоть кромсает нежным звуком,
Кровь закипает в венах с громким стуком.
Молю тебя, молчи и не дыши,
Пусть жизнь сгорит, мечта – не смерть в тиши.
Пусть море скроет нас, огня дыханье
(Его боишься – не моё желанье?)
Разделит кости и разрушит плоть,
И прах падёт наш – каждая щепоть.
Во мне и кровь, и боль твоя нетленны,
Сцепляются уста, пылают вены.
Плод – плод, цветок – цветок раздавит в нас,
Грудь – грудь спалит, и мы зажжём свой час.
Меня ты меньше любишь? Иль устала?
Для рук моих и уст слабее стала?
Чтоб стройными ногами не смогла
Ты раздавить любовь, как ты мила!
Другим не открывай ты губ в желанье,
Пока моих не слаще их лобзанья.
Пока не завлекла, как голубков,
Эротию с Эринной я в альков.
Так пусть тебя убьёт любовь моя:
Живой пресытясь, мёртвой рада я.
Хочу тебя зарыть, как плод вкушая,
Не ртом – змеёй, ты слаще, чем живая.
Тебя сгубить найду я скорбный путь,
Дабы страданьем сразу захлестнуть;
Дразнить любовной мукой, жизнь и волю
Придать твоим губам, оставить с болью;
Терзать твой дух, не убивая, нет:
Пусть с паузой, но с вечной злостью бед:
Тяжёлое и трудное дыханье,
Мелодий смерти слабое дрожанье.
Устала я от странных слов твоих,
от пылкостей любви: дневных, ночных,
И солоны, как море, поцелуи,
В устах – вина разбавленного струи,
глаза синей в тот сокровенный час,
Цветами и слёзами полн экстаз,
И бурное пылает в сердце пламя,
но белый цвет стал синими цветами;
страсть зародилась, и летит она
смеясь, или любовью смущена;
любовный пояс твой всегда хвалили,
А в прядях лепестки прекрасных лилий.
Твои привычки сладки и слова,
плоды ночей и дней цветы, листва,
И жгучих губ солёный сладкий жар,
любовь – вино: огня и пены дар;
И жадные глаза в часы услады,
как пламя пылки средь цветов прохлады,
как мрак цветной в душе, пронзая вдруг
огнём в ночи, хоть ночи синь вокруг,
Что ве́ками прикрыта под и над… —
Да, красота твоя – любовный яд;
Твой пояс без тебя не так прекрасен,
Цвет лилий в волосах твоих не ясен.
Ради любви не думай, что она
В любимую твою лишь влюблена.
Душа мила, улыбкой рот прельщает,
она моя, моя; она прощает.
Во сне я зрела свет и шёпот струй,
где пафос[143] твой, был слышен поцелуй
Души и тела, слёзы их связали,
И смех твой жалил, жёг меня в печали;
смотри, эрот, огня нетленный пыл
Её скамью известную покрыл;
открылись веки северу и Югу,
В ней яркий ум, уста в часы досуга
поют, лобзают; поклонившись мне,
смеясь нежнейшим ликом в тишине,
она сказала: «Ты ли зло пригрела,
о сапфо? словно песня – твоё тело,
Рот – музыка; не я, а ты – кумир,
Умрёт мой голос, лишь угаснет мир;
от песен люди злы; любовь рыдает,
Всё – череда, стыд в чарах засыпает.
Убьёшь меня, чтоб мёртвой не лобзать
Тебя мне?» смех царицы: «Что сказать.
Для девы, для одной ты будешь милой,
но дар её не примется могилой,
Впустую поцелуй её; когда
Тебя нет – поцелуев нет тогда!
Ты мне дороже всех, моё же пенье
не усмирить ли гнев в ней на мгновенье?
Ты мне мила, как смерти – жизнь мила,
Ты почему её боишься зла?
нет, милая, ведь я лишь Богу внемлю:
Иль создала она моря и землю?
Дала путь солнцу, соткала руно
луны, лила луч звёздный, как вино;
связала мирты, жезлом избивала
Дев, юношей, богов, иль это мало?
Ведь губы – для любви, глаза – для слёз,
года и лето – для девичьих роз.
Все звёзды – для восхода, и для света
полуденного, лунного привета;
Беседа вод, лилейные поля,
лесбийский воздух ленится, шаля.
Иль не увидим мы за голубками,
Других богов, другой любви меж нами?
хотя она тебя бичует вновь,
Цветок твой без шипов, не льётся кровь.
Беззвучными устами раздавила
я цвет твоей груди белейшей, милой!
Чтоб музы помогли создать мне стих,
сосала кровь сладчайших ран твоих!
лизала их, испробовав до дрожи
груди и живота кусочки кожи!
Чтоб как вино пить вен твоих поток,
как мёд есть груди! с головы до ног
Тебя разрушить, сладкая сестрица,
Чтоб плоть твоя – в моей нашла гробницу!
Твоя краса как зверь меня разит,
гадюкой жалит, стрелами грозит.
Ах, как милы, милы, в семь раз милее,
Движенья ног твоих в тени аллеи!
И слаще сна и солнца дней святых
ласкают ленты локонов твоих.
хоть злят меня их чуждые лобзанья,
но слаще уст моих твоё дыханье.
плеч белизна твоих – белей руна,
А пальцы – чтоб кусать их допьяна, —
как соты в улье, сладкие медки,
Миндалевидны, розы лепестки,
на кончиках их кровь, как цвет багровый.
Боль на твоих губах столь образцова,
когда я их терзаю; поутру
Тебя сгублю я страстью и умру
от наслажденья и твоих страданий,
В крови твоей расплавясь при свиданье.
Должна ль тебе я смертью не грозить?
Тебя не мучить? пыткой не разить
Рассудок твой, твои глаза при этом
зажечь в слезах кровавых скорбным светом?
Дарит за болью боль, как нотный ряд,
ловить твоих рыданий нервный лад,
Тебя, живую, взять для наслажденья
под лиру совершенного мученья?
Жечь жаром, жаждой, вызвав жгучий пот
В тебе, томя твой совершенный рот,
Жизнь твою бросить в дрожь, сжигая снова,
Твой дух прорвать сквозь плоть в крови багровой?
Жестоко? но влюблённые все рады
Мудрей быть рая, и суровей ада.
Моя любовь к тебе горька, как стон,
как смерть людей; была ли я как он,
кто всё на свете сокрушает с силой;
коль я могла б ступить на все светила,
А человека дух быть вечным мог
Могла б я быть суровее, чем Бог.
но кто в молитвах иль молебнах тайну
Жестокости изменит вдруг, случайно?
Иль скажет, что над всеми лишь господь
В кровавой жертве разрывает плоть;
где плачь из разных стран, могил забытых
Для пищи змей, из рабских уст разбитых,
Из тюрем, из трещащих кораблей
сквозь пену цепких уст чужих морей?
Иль знаменья, растрёпанные пряди
комет, теснящих ночь в своем распаде,
когда всё запечатывает тьма,
И звёзды сходят яростно с ума?
Иль темень, дрожь холмов, кружатся крылья,
Везде непримиримое бессилье,
луна меняет свой тоскливый свет,
Всю ночь проводят в муках семь планет,
семи плеяд усталое рыданье
Тоску небес питает в мирозданье?
не в ладан ли убийство спрятал Бог?
но скрытый лик его, железо ног
нам разве не давали ежедневный
Урок попранья, горестный и гневный.
не он ли голод слал? кто плоть и дух
Терзал тоской? кто к их мольбам был глух?
Рождал у них желанья жаркой страсти,
на немощь их взирая без участья?
Топил их души, плоть винил в грехах:
Живил их (болью) мёртвой страсти прах,
Чтоб жизни цвет отдать судьбе суровой?
кляла Его, разить была готова,
Тепло устам холодным Бога дать,
с его бессмертьем нашу смерть смешать.
зачем он создал нас? Жить с отвращеньем
к лучам бесплодным солнца и с презреньем
к луне в ущербе, что как воск бледна,
Ждать, как прорвёт нас времени струна?
Ты тоже постареешь, безусловно,
подобна будешь розе однокровной,
Иль спетой песне, сказанным словам,
Упавшим, увядающим цветам,
никто не вспомнит о тебе в печали;
Ведь Музы твоим прядям не связали
Цвет пиерийский[144], что всё лето рос
привитый, как бутоны смертных роз,
как лепестки, чьё скоро увяданье,
И не сойдёт с небес к тебе сиянье,
Чела не побледнеет краснота
от скорбной тени пышного листа.
Тебя забудут, как вино пролили,
но как мои уста твои язвили
останется бессмертным – только я,
И звуки волн, и проблески огня,
И музыка в сердца их не вольётся,
И не узрят небес златые кольца
(Без перьев крылья в воздухе горят),
преследованье молний гулкий ряд,
охоту по непаханому полю,
но в свете, стоне, смехе или боли,
В мелодии, в слиянье губ и рук,
И дрожи вод, земле пославшей звук
Морей неизмеримое величье,
Меня запомнят, но в другом обличье.
как я, и ночь спокойной будет тут,
И ветры целомудренно сомкнут
Дрожащие уста и сложат крылья;
И соловьи споют любви всесилье,
И струны лютни дрогнут, как листва;
как я – звезда восторгами жива,
Что хладные уста луны лобзает,
как я – твои; я – день, что не сияет,
Ведь солнца луч бесплоден; и как я —
В речушках и морях шумит струя.
я время, как поток, терпеть не в силах,
я знаю по своим томленьям в жилах
Желанье звука вод; мои глаза
горят огнём, что полнит небеса
Тревогой звёзд и пламенем планет;
скорбь сердца моего их вечный свет
Впитало, я их жажду всей душою,
И лето, обрамлённое листвою,
И зимние недуги; на земле
смерть и рожденье будто бы в петле —
Ты жаждешь их – но после полн страданья,
Моя ли боль теснит её дыханье;
Её ростки пусты, плоды – лишь прах,
нагнулись ветви, а в её корнях,
Тончайших и корявых – яд; под ними
зубами змеи, острыми, кривыми
коварно точат кости мертвецов,
А птицы рвут её ветвей покров.
они для слов его и мыслей тканны
спасителем, – меня создав нежданно,
он песни на моих губах зажёг,
как ей – лежать в земле не дал мне Бог.
прольёшь ты слёзы; что же я: работа
Везде кипит, рожденье, смерть, заботы,
проходят годы, звёзды, он творит
Всё вновь, что было ране – умертвит,
он тех сильней, кого готовит к смерти…
Меня ж, создав, он не убьёт, поверьте.
И не насытит, как свои стада,
Чей смех и жизнь недолги, чья нужда —
лобзанья средь услады скорой, сладкой,
но смерть их схватит медленной повадкой;
Их ненависть иль страсть, спор иль почтенье,
он волен привести всё к завершенью.
хоть в ненависти он меня убил,
В глубоком нежном море в гневе скрыл,
покрыл меня прохладной бледной пеной,
наполнил душу лёгкостью блаженной,
И подарил мне волны вечных вод,
Ради меня назвал их в свой черёд,
Моря милы все – но умру я всё же,
засну, забыта здесь, Великий Боже
главенствовать не станет надо мной.
Цветут деревья на холмах весной,
как воздух чист, над шумною долиной —
напевы пылкой песни соловьиной,
Бутоны, как огонь, зардели враз,
песок поблёк, и тщетен волн экстаз,
на море паруса – цветов белее,
И песни слёз, и оды птиц в аллее —
Всё будет петься, лишь поёт весь мир —
я, сапфо, я одна для них кумир,
я с высшим – навсегда; меня однажды
Увидят, песнь мою услышит каждый:
Живи с людьми и каждый день им вновь
Дари и грусть, и радость, и любовь.
И скажут, что земля родит напрасно
Всё новое – где ныне, что прекрасно;
плоды есть, пашни, дни – в пирах, в бою,
но песни нет похожей на мою.
Меня они узнают, как ты знала,
я раньше чувство к Аттису[145] питала,
сейчас люблю тебя; вот их хвала:
«нам день один, ей время без числа,
Ей вечно жить, и велика в ней воля!»
Да, ты умрёшь, а мне живой быть – доля.
Ведь души мне вручат свои они,
свою любовь, я ей живу все дни,
Вновь возбудят, вольют в меня дыханье,
спасут, послужат, примут смерть, страданья.
Увы, ни снег, ни росы, ни луна
не смогут оправдать меня сполна,
не убедят без умиротворенья,
пока не даст мне лёгкость сна томленье;
пока не будет вялым время тут,
пока богов оковы не спадут,
И не исполнит рок мои запросы,
лотос и лета[146] – на губах, как росы,
И вновь кругом меня сплошной туман:
густая тьма и властный океан.
Гермафродит[147]
Взнеси уста и обернись скорее
к слепой любви, что ночью гонит сон,
Твой милый рот всех больше утомлён
Улыбкой долгой, нет её мертвее.
Хоть ты не любишь, но стократ милее,
Есть две любви – будь к лучшей устремлён;
Борьба их мнёт груди твоей бутон,
А победит лишь та, что посильнее.
В дыханье их огонь любви стремится
Твои глаза и губы сжечь грешно,
Кто смог тобой, прекраснейшим, дивиться,
И жизнь свою, и кровь спалил давно:
Желанье от отчаянья родится,
Отчаянье желаньем сметено.
В тот краткий миг меж сном и проживаньем,
Любовь, как вкруг чела златой венец,
Руками, ртом два пола, наконец,
Сплела, враждебность их сменив лобзаньем —
Супружеским, бесплодным трепетаньем;
Но всё же, в них пылает, как багрец,
То нечто, что не знает лишь мертвец,
Хоть жизнь и сон тем не владеют знаньем.
Любовь, став плотью, не пустила в дом
Услады тех, кто полюбил подобных:
Мужчина, словно смерть – в углу одном,
И женщина, как образ дел греховных.
Так, пряча взгляд, в рыданиях, тайком
Любовь ушла от радостей любовных.
Страсть или сон, тень или свет: в смиренье
Что взор твой из-под век твоих таит?
Цветок ли, что цветами перевит,
Или в ночи росы ночной свеченье.
Любовь, что здесь, в своём создаст ли рвенье,
Хоть нет заката, без луны зенит,
Тебя мужчиной, жён что усладит,
Иль женщиной – мужам для наслажденья.
Зачем прекрасным сделал странный бог
Тот цвет двойной для двух цветов бесплодных?
И страсть вложил в твой каждый завиток,
Кормя под солнцем в струях полноводных?
И золото сезонов приберёг
Тебе для дней бесцельных, безысходных?
Любимый, да, то не любовь, а страх.
Нет, милый, то не страх – любовь, я знаю.
Зачем расцвёл ты телом, словно в мае,
Но ясный взгляд застыл в твоих глазах?
Хотя за миг любви в твоих слезах
Пролить готов я слёзы – кровь без края,
Хоть страсть, и жизнь, и смерть уйдут, мелькая,
Желанны, грозны, милы – после прах.
Да, милый, знаю: видел я так ясно:
От поцелуев нимфы и воды
Ты растворился в Салмакиде[148] властной,
И в твёрдом взгляде больше нет нужды,
Дыханье стало вздохом, о, несчастный,
Слепой Эрот в том не узрел беды!
Фраголетта
Эрот! Ну, кто ты, мне ответь?
Сын горя? радостного чрева?
Ты слеп, но хочешь зреть?
Беспол, но вид иметь
Юнца иль девы?
Вчера я грезил о губах
И щёчках, странных и румяных,
Как будто розы – ах! —
Когда они в садах
В бутонах рдяных.
Где ты росла, какой лесок
Сокрыл тебя, Эрота роза,
Загадочный цветок;
Приманен голубок
Бутона грёзой.
Лобзать не смею, чтоб мой рот
Её не жал сильней дыханья,
Стекает жизни мёд,
И с листьев сок течёт,
Что кровь, к скончанью.
Одна лишь страсть моих услад!
Одна услада этой страсти!
И день, и ночь мой взгляд
Тобой питаться рад,
Как губы – сластью.
Ты горлом мраморным в ответ
Курлычь голубкой, страстно глядя;
Среди Эротов нет
Ни дев, чей нежен цвет,
Ни женской пряди.
Как персик – грудь; густая прядь;
Изящны бёдра, ноги стройны;
Чиста, как благодать:
Эроты эту стать
Хвалить достойны?
Под именем каким, когда
Ты всех мужчин влечёшь без меры,
Без страсти, без стыда?
Сестра Эрота? да!
Коль дочь Венеры.
Мила: девичьих губ мороз,
И грудь – румяней цвета лилий,
И золото волос,
Что кольчиками кос
Чело обвили.
Твой рот огонь с вином – упьюсь;
Целую лоно без ответа,
Душой к тебе стремлюсь,
И в сладость губ вопьюсь:
Моё всё это.
Твоих где прядей завиток,
Змея свернулась, ужасая;
Ах, грудь твоя – цветок!
Ах, слишком мил роток,
Чтоб жечь, лобзая!
Люби меня, насыть свой рот,
Целуй глаза мои смущённо,
Лежи здесь, как Эрот,
Что смерть свою зовёт,
В тебя влюблённый.
Сжав голову твою в руках,
Твой лик губами обжигал я:
Как розы на кустах,
Кровь прилила в местах,
Где целовал я.
О горечь – сладостный медок!
О слабые голубки ноты!
На крыльях быстр божок,
И барса резвость ног
Есть у Эрота.
Anima anceps[149]
Коль не сломила
Смерть страсти силу,
Не запретила
Играть в словах,
Душа, уместны ль
Мольбы и песни,
И шум словесный?
Ведь ждёт их крах!
Иль мы не знали:
Ручьи смолкали,
И нет печали,
Когда мы – прах;
Меч лет преклонных
Разит влюблённых,
Услад лишённых,
В одних слезах.
Коль наше бремя
Вновь стукнет в темя,
Коль жизнь – на время,
А платит – смерть,
Коль души – пленны,
Коль жизнь – согбенна,
В ночи и денно
Восстань, чтоб зреть:
Зачем кричал ты,
Всю жизнь вздыхал ты,
Жив или вял ты —
Молитвы петь?
Что все рыданья,
Сны, просыпанья,
Жнёт смерть в молчанье,
Дабы владеть.
Хоть жизнь, колыша,
Рвёт с балок крышу,
Смех тихий слыша,
Ценю, скорей,
Его я боле
Сокровищ, воли,
Восторгов, боли,
И жизни всей;
Ведь сменит горе
Веселье вскоре;
То гимны в хоре,
То песнь милей;
Живи, как птица;
Зачем стремится
В свою гробницу
В земле – под ней.
Камея
Резной, покрытый кровью бог Желанья,
Стоящий на основе золотой
Среди людей – старик ли, молодой;
Он дарит Боль, весь в огненном сиянье,
И Наслажденье, полное терзанья.
Здесь тянется костлявою рукой
Он к ненасытной Алчности людской,
И, необутый, месит грязь в молчанье.
Грехи, переживанья и печаль
У Ненависти грудь сосут влюблённо,
Пока укус не виден на соске,
Где губ шлепки, как хлопы крыльев вдаль.
Смерть за решёткой смотрит притуплённо —
Начертано «Сомненье» на замке.
В стиле рококо
Смех, слёзы на прощанье,
Лобзанье, рук тепло;
Лишь раз, без обещанья,
Чтоб ни произошло.
Забудем путь разлада
И эту грусть разлук;
Не обесцень усладу
От алых ягод мук.
Мы пару разделили:
Что сделают со мной
От злости боги, или
Из-за любви – с тобой?
Забудь о зимней стыни,
Грезь, ведь апрель так мил,
Забудь, что помню ныне,
Грезь то, что я забыл.
У спящей страсти время
Лобзаньем вздох крадёт;
Зачем нам плачей бремя,
Хоть страсть, уснув, умрёт?
Её нам пить – отрада,
Но кончили мы вдруг,
Чтоб выпить всхлип услады
И пульс сердечных мук.
Грезь, что уста мгновенно
Желаньем вспыхнут вновь;
Скажи – душа нетленна,
А боги есть любовь,
Чтоб скорби таял иней,
Март к сентябрю приплыл;
Не так, как помнишь ныне,
Не так, как я забыл.
Из тайных мест нам пели,
Что страсть слаба от грёз;
На пылких лицах зрели
Мы смутность хладных слёз;
Богатство винограда
Давить мы встали в круг,
Кипит у ног услады,
Алея, сусло мук.
Вернут воспоминанья,
И время нам вернёт
Влюблённых первых званья,
Звучанье первых од;
Средь зимних роз-глоксиний
Июньский лёд застыл,
День, что ты помнишь ныне,
День, что я позабыл.
Змеиный шип, шуршанье
Таит небесный грот;
Скорбь варварских лобзаний,
Восторг, чей стонет рот.
Пульс бьётся без преграды,
Где в тайной вене – звук
Текущей для услады
Пурпурной крови мук.
Любовь ради измены,
Предательство и плач;
Сезонов новых стены,
Года, что сжёг палач;
Джульетта, рушь твердыни
Мужских причуд и сил,
Не помнишь страсть ты ныне,
Но год – не позабыл.
Жизнь бьёт любовь в полёте,
А время – корни жжёт;
Средь мёртвых вы умрёте:
Сноп сжатый, вялый плод —
Страсть нашу без пощады
В три дня свалил недуг;
И ранний лист услады,
И поздний цветик мук.
Заставит пламя виться
На пепле ветерок,
Вскинь мягкие ресницы,
Пришёл рыданью срок.
Смочи слезой, святыней,
Любви чуть тлевший пыл:
Одно ты помнишь ныне,
А десять – ум забыл.
Перед зеркалом(стихи, написанные рядом с картиной)[150]
Посвящены Дж. Э. М. Уистлеру
Средь красных роз у белой —
Не бледный цвет;
Подснежник сник несмелый,
Пощады нет:
Восточный ветер веет,
Он, девственный, хиреет,
Лишь розы лик светлеет – её расцвет.
Любовь! здесь есть печали,
Восторгов след,
Что скрыты под вуалью
От всех сует?
Так радость дар иль горе
У белых роз во взоре,
Чья жизнь кратка в уборе, любовь чья – свет?
Сковал буран снежинки —
Уколят вслед,
В саду одни лишь льдинки —
Цветам во вред,
Давно исчезло лето,
Закончились банкеты,
О тёплый ветер, где ты? ночь – дню запрет.
«Придите, снег и ветер,
И вышний гром,
Смотрю, мой волос светел
В стекле моём.
Печалит и возносит
В душе та роза, просит
Она любовь, что носит под лепестком.
Кто, где её лобзали? —
Всё было сном.
Сестра, ты ль призрак в дали,
Бела кругом,
Иль призрак – я, мятежный?
Моя рука, и нежный
Лик розы белоснежной, в снегу, ничком».
«Найдёшь ли ты услады,
Иль боли ком,
Страсть тусклую иль клады
В году ином?
Луч солнца иль ненастье,
Веселье иль напасти,
Лишь роза знает счастье, – прекрасна днём».
От счастья не краснела,
Восторг пройдёт;
От грусти не слабела,
Что горя гнёт!
Но в зеркале блестящем
Узрела уходящим
Былое всё, и спящим – всей жизни мёд.
Горят цветов фантомы,
Летят с высот,
Часы, полны истомой,
Стремят полёт;
Аморфное свеченье,
Холодное теченье,
Молчащих снов мученье, чей вздох поёт.
Упав, она всё пела
Без сна и вот
Страсть прежнюю узрела,
Что бриз несёт.
И страсть, и страх, стихая,
Стремятся вниз, как стая, —
И слышат, как мужская слеза течёт.
Эротия
Мила ты, испугавшись, и мила,
Лишь страх к ногам Эрота принесла;
Не будет ли так сладок вздох печали
На тех губах, что смерть в уста лобзали?
Свободной став, уход свой не готовь;
Пусть не меня, люби мою любовь.
Любя, живи своею жизнью, я
Умру, но пусть живёт любовь моя.
Пройдись: твои глаза, причёска, руки
Питают страсть мою, ослабив муки.
Всё ж, прежде чем изменится мой вид,
Надежда смолкнет, горе закричит,
И прежде чем презришь меня – лобзаньем
Спаси меня, не награждай терзаньем.
Не стану я (ты это ждёшь) рыдать, —
О, не грусти! – лишь тосковать и спать.
Смерть разве зло? не навредишь ты мне:
Пусть ты ушла, любила я вполне.
Коль ты мне радость не дала при жизни,
Не дашь ли горя малого на тризне?
Я вижу, пальцы девушек других,
Ползут в кудрях мальчишеских твоих,
Иль уст твоих податливых изгибы
Лобзают тех, кто вслед за мною прибыл.
Хотя себя я лучшей не хвалю,
Сильнее всех любила и люблю
Тебя – мою свободу иль оковы;
Была я первой, остальные – новы.
Так страсть моя прекрасна или нет?
С твоим бутоном мой прекрасен цвет.
Что, я не так желанна и прекрасна?
Не я, но ты прекрасна, это ясно.
Я рада, нет прекрасней существа,
Я без тебя жива, с тобой – мертва.
Тебя я буду помнить днём воочью,
Не забывая даже тёмной ночью.
Покинешь прежде жизни коль меня,
Не стану горевать я больше дня.
Не как они, чья страсть моей слабее,
Кто не влюблён, как я, хоть смерть сильнее.
И пусть твои уста летят прильнуть
К другим устам, лобзать другую грудь,
И пусть тебя влекут так нежно, всё ж
Нежней меня ты больше не найдёшь.
Долорес(Notre-Dame des Sept Douleurs)[151]
Под веками скрыты опалы —
Глаза, что теплы лишь часок;
Конечности белые вялы,
Уста – ядовитый цветок;
Когда раствориться их слава,
Исчезнешь ли ты, словно звук,
Долорес – загадка, растрава,
Мадонна всех мук?
Для Девы семь плачей священны;
Но седмижды семьдесят раз[152]
Грехи твои – для очищенья
Веков семь не хватит. Экстаз
Полночный, наутро без хлеба,
Любовь, что желания сморит,
Душевная скорбь – так вот Небо
Тебя изнурит.
О плащ позлащенный пунцовый,
О парк, полный разных чудес,
О башня – не кости слоновой[153], —
Но с ада ведёт до небес;
О роза, в трясине таима,
О дом, где корысти сундук,
О дом, где огонь негасимый,
Мадонна всех мук!
Вот губы со смехом и страстью,
Как змеи, кусают мне грудь,
Чтоб я позабыл о несчастье,
Чтоб снова туда же куснуть.
Охвачено сердце волненьем,
И веки влажны и горят;
Насытьте меня наслажденьем,
Пусть боль встанет в ряд.
Вчера они, может, лобзали
Кого-то, и будут лобзать,
И были, и будут печали —
В забавах они благодать.
Ты жизнь и желанье презрела —
Нам вред, как от яда гадюк,
О, как ты мудра без предела,
Мадонна всех мук.
Кто дал тебе мудрость? Напевы,
Виденья, историй тепло?
Долорес, когда тебя, деву,
За горло желанье взяло?
Когда ты цветком распустилась,
Чтоб каждый сорвать его мог?
Каким молоком ты кормилась,
Всосав и порок?
Себя мы одели картинно,
Тебя же, нагую вовек,
Родили Приап с Либитиной[154]:
Богиня-этрусска и Грек.
Увы, наша страсть скоротечна:
То вялы, то пыл наш упруг,
Любовники – смертны, ты – вечна,
Мадонна всех мук!
Плод, время и страсть преходящи;
Ты – духом бессмертным жива,
Хоть смерть поцелует мертвяще,
От всех перемен ты – нова.
Ты – грязных восторгов царица,
Бездушна, бесплодна, бледна,
Но жизнь твоя вновь разгорится,
Что ядом полна.
Смогли б вы отдать мне страданья,
О губы, что вам я принёс?
Лилею сменило лобзанье
На похоть распущенных роз;
У ног твоих лилия пала,
Лоб розы сковали округ,
Долорес, ты тщетно сияла,
Мадонна всех мук.
Есть грех, что сокрыть невозможно,
Есть труд, что приносит успех.
Что милому скажешь тревожно
Среди полуночных утех?
В твоих заклинаньях ни слова
О жизнях, что пали листвой.
Немыслимой пыткой готова
Ты мучить с лихвой.
Ах, тело, что страстно и ладно,
Где сердце без боли живёт!
Уста хоть твои кровожадны,
И жалят жестоко наш рот,
Любви они крепкой добрее,
Мозг с сердцем не пьют, как паук,
Долорес, суровая фея,
Мадонна всех мук.
Лобзанья то слабы, то страстны,
От губ, и зубов, и слюны
Родится ли грех, коль несчастны
Мужи и страданий полны?
Продолжишь ли сластью греховной
Питать свою душу в игре?
Сладка кожура, безусловно,
Но горечь в ядре.
В последний ли раз ты раскрыла
Красоты и тайны грешно?
Ах, где ж мы потешимся мило,
Коль худшее совершено?
Ядро, словно кожица сладко;
Ты даришь нам радостей цуг,
Долорес – азарт и загадка,
Мадонна всех мук.
Я жаждой премен и волнений,
Желаньем несносных вещей,
Отчаяньем всех увлечений,
Восторгом, что жалит сильней,
И страсть расточает годами,
Которую не превозмочь,
Бездушьем, глухим словно пламя,
Слепым, словно ночь,
Зубами, стучащими жадно,
Где благоуханный бутон
Кусающих губ беспощадно
Кровавой слюной окроплён,
Прерывистым пульсом желанья,
И силой, и слабостью рук,
Молю, оторвись от закланья,
Мадонна всех мук.
Скривишь ты уста, презирая
Мальчишки легчайший запал?
Ведь он без притворства, вздыхая,
От счастья и горя устал;
Он меньше в заботах о славе,
Чем древний бескудрый кумир,
Он юн, но как старец в забаве,
И слабый, как мир.
От крайних ворот прямо к храму
Пришёл я, где молится грех;
О, мук наших Лютая Дама,
Надзор твой смертелен для всех!
Последний напиток порока
Мы пили из чаши разлук,
Долорес – роскошна, жестока,
Мадонна всех мук.
О это вино вожделенья —
Двух уст единенье, пока
Нет век и волос пламененья;
Слюна от змеи-языка,
Слюна от змеи-наслажденья,
Как пена морей солона;
Я – пламя, свободен в теченье
Благого вина.
Кто избран тобой, от утробы
Испорчен, помечен крестом!
И лгали они без стыдобы
Богам, что нас ранят бичом;
Мудры их особые лица;
Позволь мне войти в этот круг,
Жена моя, мать и сестрица,
Мадонна все мук.
Венец нашей жизни-занозы
Есть тьма, праха нашего плод;
Шипы так не вянут, как розы,
Любовь, а не похоть гнетёт.
Прошедшее – лишь для глумленья,
Любовь наша – труп иль жена;
Супружество, смерть, сожаленья:
Жизнь крайне скудна.
С тобой наше прошлое горе,
Мы сыты печалью одной;
Мы знаем тебя лишь в позоре,
Срывая цветок твой блажной;
Экстаз, что сразил – воскрешает;
Боль страсти, как ливень – весь луг,
Влюблённых твоих орошает,
Мадонна всех мук.
Восторг твоих бурных объятий
Желанней нам мудрости лет,
Хоть кровь на листве, как заклятье,
Слезами пропитан весь цвет.
Ты ради владыки портала
Для тех, кто и жив, и любим,
Всегда кипарис бы вручала,
А мирт – неживым[155].
Смеяться они были рады,
Мирились, забыв про раздор,
Боль, плавясь в слезах, – им услада,
Смерть с кровью, то жизнь и задор.
Любя, они млели во мраке,
Их шёпота слышен был звук
В твоём тайном храме, у раки,
Мадонна всех мук.
Во тьме добродетель – порочна,
Нет солнца в часовне твоей,
Напев соблазнял полуночный,
И двое сливались сильней.
Твои зазвучали мотивы
С тех пор как Господь стал светить,
Твой ладан курился игриво,
Чтоб грех подсластить.
Эрот, словно пепел, бледнеет,
Сминаются кудри венком,
Хоть вялые веки влажнеют,
Смеётся он алчущим ртом.
Но ты успокой его лаской,
Священной гармонией фуг,
Твой локон ему станет маской,
Мадонна всех мук.
В борьбе ослепи его, млея,
И руки, и ноги свяжи,
К губам его льнут твои змеи,
К рукам его – гнёт твоей лжи.
Хоть днём его криком пронзишь ты,
Он грезит тобой среди бед,
И ночью его подчинишь ты,
Хоть спит он, хоть нет.
Ты розы его забагрянишь
Не соком плодов иль цветов,
Ты дух его чувством заманишь,
Вдохнув в него жизнь через кровь.
О милости просим законной:
Не чахнуть и жить без потуг,
Долорес – резва, непреклонна, —
Мадонна всех мук.
Мечтала ль ты в миг просыпанья,
Лишь стих твоей жизни пожар,
О днях без числа и названья,
Когда нанесёшь всем удар;
Когда, о богиня, ты страстью
Гнала пьяных римских царей —
И все тебя звали, Таласса[156],
Что пены белей?
Когда ты влюблённым польстила,
До крови секла их у стен,
Руки твоей – дротика – сила,
Разила детей перемен;
Когда вражья кровь закипела
В песке, то ударил твой лук
В царя их – кто раб твой всецело,
Мадонна всех мук.
Песок был от бурь не дрожавший,
Не влажный от прибывших вод,
От пены волны набежавшей,
От ветра, что грозы несёт;
Но полный следов твоих красных,
Ведущих к владыкам всех стран,
Огонь на их лицах прекрасных,
Им меч грозный дан.
К утехам твоим – гладиатор,
Он бледен и бьёт его дрожь,
В мученьях он не триумфатор,
И слишком для смерти хорош.
Твой сад был с огнями живыми,
Мир – конь, но твоих ждёт подпруг,
Твой портик – с людьми всеземными,
Мадонна всех мук.
Там пламенем весь окружённый,
Стоял, как арфист на пирах,
Красивый тиран непреклонный[157],
В венке и со смертью в руках.
И звук, словно звук водопада,
Разил сквозь горячий эфир,
Средь молний огня без пощады
И грохота лир.
Не снится ль тебе то, что было,
Все царства древнейших царей?
Грустишь ли о том, что погибло,
Здесь, в мире лишь новых вещей?
Но грудь твоя неистощима,
Голодным хулить недосуг
Уста, что в крови одержимы,
Мадонна всех мук.
С тех дней (сердца были светлее)
Сверкала изяществом ты,
Телесный твой клад стал белее
С румянцем любовной мечты,
С рубцами от пылких объятий,
Где синь – поцелуев печать.
Когда все уйдут благодати,
Ах, что нам терять?
Ты в древнем обличье красива,
И тело – мелодий канва,
Податлива и похотлива,
Ты музыкой страсти жива.
Что, боги, звало нас покинуть
Тебя ради скромных подруг?
Позволь нам невинность отринуть,
Мадонна всех мук.
Хотя храмы Весты[158] бесстрастны,
От этого пыл не погас;
Глаза или локон атласный
В лобзаньях безлики для нас.
Эрот ищет жертвы в восторге
Себе и тебе заодно;
Распущены косы средь оргий:
Лобзанья, вино.
Меняется цвет твоей кожи,
Что вздута иль сжата порой,
Блестит иль бледнеет, и схожа
С роскошной змеи чешуёй,
И с красным клеймом от лобзаний:
Так в небе – звезда, словно жук,
Листки с твоим текстом литаний,
Мадонна всех мук.
Лобзанья, как в прошлом, лились бы
На грудь твою, только их нет.
Был то Алкифрон иль Арисба[159],
Иль перстень, иль женский браслет,
Что к статуе рот твой прижало,
Но сквозь листья фиг, как в воров,
Вонзился в тебя, словно жало,
Взгляд бога садов[160]?
Тогда, в пору ливней и в ясность,
Свой храм украшал он сполна,
Там перл его устрицы – страстность[161],
Венера взошла из вина.
Любовь, что мы выбрали исто —
Презренный богами недуг,
За нас пред отцом заступись ты,
Мадонна всех мук.
Весной его сад мы венчаем,
А летом колосьям он рад,
Затем мы оливки вручаем,
Лишь в страхе замёрз виноград.
Он с миртом Венеры цветущим,
А Вакха лоза – как венок[162],
Его мы узрели идущим:
«О, видимый Бог»[163].
Венки твои что посрывало?
Кто дух твой и плоть разделил?
Невинностью грех даже малый
Пред грешностью нашей прослыл.
Любовника сжав, Ипсифилла[164]
Вся кровь ему выжала вдруг;
Рыдай: «В нём останется ль сила,
Мадонна всех мук?»
Рыдай: ради прошлого мира,
Фригийского ради жреца,
Себе не создай ты кумира
И пир не готовь для отца.
У Иды[165], где гротов обилье,
Где шепчет утрами любовь,
Они Богоматерь крестили,
Рождённую вновь.
Венки тех времён мы одели,
И устриц так много в садке,
Нас древние барды воспели,
Катулл у нас на языке.
Кто жаркое ласт нам лобзанье? —
Отец твой им скрасил досуг.
Яви нам своё состраданье,
Мадонна всех мук.
Ползут из Диндимуса[166] вяло
Её запряжённые львы,
О матерь, о дева, ты стала
Владычицей тех, что мертвы.
Холодная, в скромном обличье,
И храм твой из веток и мхов,
Твоя плодовитость – девичья,
О Матерь богов[167].
Огонь твой она истощила,
Сокрыла Эрота без слов,
Прекрасные лица унылы
Теперь у весёлых богов.
Без крови разит, но в усладе;
Ползёт, как луны полукруг,
Вся в белом, ты – в красном наряде,
Мадонна всех мук.
И боги пройдут и сомкнутся,
А с ними жрецы, что чисты.
Пройдут и тебя не коснутся?
Погибнут, но стерпишь ли ты?
Смеётся смерть неумолимо,
И похоть в глазах и ноздрях,
А в пальцах щепотка чуть зрима,
Изысканный прах.
Но червь тебе жизнь даст, целуя,
Ты преобразишься, как бог,
Что жезл сделал змеем[168], ликуя,
А змею стать жезлом помог.
Пока зло не сгубит отвагу,
Живи средь дворцов и лачуг,
Пророк твой: «Умрёт первым благо»,
Мадонна всех мук.
Он лгал? Он смеялся? Об этом
Он знает, коль сокрылся потом,
Пророк, проповедник, поэт он,
Сын смерти в инцесте с грехом?
Узнал ли он днём, как проснулся,
Иль вечером тёмным, глухим,
Когда он всем телом прогнулся,
И всё – перед ним?
Кто знает, всё зло перед нами,
Иль властные тайны времён?
Хоть кто-то томил нас годами:
Пел, нежил, нарушил закон;
Хоть даст нам язычник повинность:
Желанье и жизнь среди вьюг,
Прости же нам нашу невинность,
Мадонна всех мук.
Кто мы, что тебя сохраняли
Средь пряностей, пели пеан[169]?
Момент, где тебя повстречали?
Кто я, чьи лобзанья – обман?
Нести тебе боль? – ты ей рада;
Ласкать? – но любовь, как в чаду;
Любовников губы – услада
И змеи в аду.
Кто даст, как они, наслажденье
Тебе, коль воздвигнут здесь храм,
И волосы жертвы в сплетенье,
И кровь её льётся к ногам,
В Афаке, где правишь, всё красно,
В Лампсаке[170] на лицах испуг,
Кто обнял тебя так ужасно,
Мадонна всех мук?
Так где ж все, Венера, Котито[171],
Астарта, где все, Аштарот[172]?
Иль руки меж нами их свиты?
В тебя дышит жаркий их рот?
Тебя возбудят ли их губы,
Что красны от тел их в крови?
Остался ли в мире твой любый,
Когда все мертвы?
Они были в пурпуре, в злате,
Полны и тобой, и вином,
Как призраки в пьяном разврате
В чудесном чертоге твоём.
Исчезли они в круговерти,
Лишь мы тебя ценим, мой друг,
Ты дочка Приапа и Смерти,
Мадонна всех мук.
Зачем мы боимся сверх меры
Хвалить тебя вздохом одним,
О мать удовольствий, гетера,
Коль смерть лишь бесспорной мы зрим?
Уйдём мы, как то, что нам ценно,
Увянем, придёт только срок,
Так в море рассеется пена,
А рядом – песок.
Почувствуем тьму мы бесстрашно —
Могила мелка, глубока;
Где предки, любовники наши
Там спят, иль не спят на века.
Узрим ли мы ад, а не сферы,
Мир плевел, не зёрна вокруг[173],
И счастье с тобою без меры
Мадонна всех мук.
Сад Прозерпины
Здесь мир молчит, здесь горе —
Как мёртвых волн, ветров
Мятежность на просторе
В неясных грёзах снов;
Зелёное здесь поле,
Что жатву ждёт на воле,
Для косарей – раздолье
Средь сонных ручейков.
Устал я видеть слёзы
И слышать смех людей;
Ждут в будущем угрозы
Работников полей:
Устал от дней я сходных,
Бутонов роз бесплодных,
Страстей и грёз холодных,
Мне только сон милей.
Здесь жизнь – соседка смерти,
Зато от всех вдали
Волна и влажный ветер
Качают корабли;
Те ходят по теченью,
Не зная назначенья;
А здесь ни дуновенья,
И рощи не цвели;
Ни с вереском лощины,
Ни лозы и ни сад,
Лишь мак[174] и Прозерпины
Зелёный виноград.
Здесь мертвенные травы,
Не шелестят дубравы,
Здесь жмёт она отраву
Для мёртвых: стар ли, млад.
Без имени и счёта
Среди бесплодных нив
Их до зари дремота
Объяла, наклонив.
И тенью опоздавшей,
Ад или Рай не знавшей,
Они все утром, вставши,
Пошли, туман пронзив.
Хоть был он всех сильнее,
Со смертью здесь в ладу,
На Небесах не рея,
Не мучаясь в Аду;
Хоть был он роз прекрасней,
Его краса угаснет,
Он будет всё бесстрастней —
Здесь страсть подобна льду.
У портика царица,
Бледна, в венке с листвой,
Собрать всех смертных тщится
Бессмертною рукой;
И губы её слаще,
Чем у Любви манящей,
Для той толпы спешащей
К ней вечною тропой.
Здесь ждёт она уныло
Рождённых от отцов,
Земную мать забыла[175],
Жизнь зёрен и плодов[176].
И ласточка с весною
Туда летит порою,
Где лето петь – пустое,
И презрен мир цветов.
Здесь те, чья страсть бессильна,
Чьи немощны крыла,
Века из тьмы могильной,
Былые жертвы зла;
Тень грёз поры минувшей,
Бутон в снегу заснувший,
Багряный лист вспорхнувший,
Ручьи, как из стекла.
Мы в радость иль несчастье
Не верим много лет,
Года не в нашей власти:
Что ныне – завтра нет.
Любовь слаба, капризна,
Печалиться полжизни,
И на своей же тризне
Ждёт снова свой рассвет.
Пусть к жизни есть влеченье,
И страх свободы дан:
Мы все ж благодаренье
Поём богам пеан,
Чтоб жизнь не длилась вечно,
Не встал мертвец беспечно,
И реки бесконечно
Неслись бы в океан.
Здесь нет светил восхода,
Не вспыхнет свет никак,
И здесь не плещут воды,
И гаснет звук и зрак:
И нет листвы сезонной,
И жизни нет подённой,
Лишь вечный сон исконный,
Где вечной ночи мрак.
Мэй Джанет(бретонская баллада)
«Встань же, ты, встань же, Мэй Джанет,
Иди со мной на войну».
К себе её притянул он,
Она глядит на волну.
«Ты с белым – красное сеешь,
И с красным – белое жнёшь,
Но всё ж мою дочь ты только
На брачном ложе найдёшь.
Червонец взойдёт на поле,
Пшеница среди морей,
Плод алый на алых розах
Скорее, чем плод твой в ней».
А он в ответ: «По земле я,
Морем её уведу,
Похищу путём измены,
И милости я не жду».
Отец её вдруг хватает,
Платье на дочери рвёт,
Тело обвил сорочкой
И бросил в пучину вод.
Спас капитан её сразу,
Лодку спустив на волну;
«Встань же, ты, встань же, Мэй Джанет,
Иди со мной на войну».
Вот в первый город приплыли,
Был там невесты чертог;
Её в шелка нарядил он,
А стан янтарём облёк.
Вот в город второй приплыли,
Где шаферы пьют до дна;
Её в серебро одел он,
Павой смотрелась она.
Вот в третий город приплыли,
Подружки в злате идут;
В пурпур её нарядил он,
Какое богатство тут.
В последний город приплыли,
Наряд её бел и ал,
Зелёные флаги сбоку,
Вверху флаг златой сверкал.
Клеопатра[177]
Её уста благоухают
Лозой, где птицы средь ветвей.
Змея и скарабей[178] венчают
Ей лоб прекрасный меж бровей
И дивных глаз, что всех влюбляют.
На подбородок, шею, щёки
Пал отблеск локонов густых.
Не разобьёт ли нам жестоко
Она сердца, рассыпав их
Вот так, меж пальцев, волей рока?
Как сыплет жемчуг свой небрежно
Сквозь пальцы длинные сейчас,
Что словно перлы белоснежны,
В прожилках синих; их атлас
Подобен росам ночи нежной.
Эрот как будто сквозь преграду
Её закрытых век метал
Змеи иль голубицы[179] взгляды.
И будто рот её впитал
Всю страсть, её души отраду.
Зачем ей жемчуг столь красивый,
Добытый в глубине морской,
На дне Индийского залива,
Зачем любовники, рекой
К царице льнущие ревниво.
Смотри, блестящей острой тенью,
Дрожа у горла и кружась,
К ней речкой, сквозь волос кипенье,
Змея с достоинством вилась,
Укус чей всё предаст забвенью.
И сквозь чешуйки-крылья, властно,
Сквозь иероглиф золотой,
Как пульс любви в них, сильный, страстный,
Она жжёт дивной красотой
Сквозь кольца аспида всечасно.
Под кожей век её усталых
Любовь, события и трон;
И годы засух небывалых;
Сезонов тяжкий перезвон
Звучит стихом во всех анналах.
Ей смерти грезится личина,
Загадка сложная небес,
На лицах жёсткие морщины,
Уста пророков без словес,
Глазницы впалые, седины;
Фантом мистических законов,
Что Рок создаст иль запретит.
Жезл позабытых фараонов,
Чьё имя стёрто с Пирамид,
Их саркофаги, ряд пилонов.
Земля в густом и чёрном иле,
Ящероногий бог реки[180],
Суда, которые тащили
За нос псоглавый бурлаки[181]:
Бог дал им жалкие усилья.
Парящий ястреб[182], непокорный,
Его перо – алмаза блик;
Гадюки, водный червь проворный,
Где влажно-вялый рос тростник;
Блеск горла гибкой кошки чёрной.
Течёт, как свиток, вновь раскрытый,
Пурпурной засухи поток;
Расплав небес, в огне разлитый,
Без ливней, суше, чем песок,
Сжигает грудь земли убитой.
Египет солнце растерзало,
Шершавит губы всем жара,
От зноя щёки пышут ало,
Палят их южные ветра,
Из пыльных врат вонзая жало.
Так она грезила, бледнея,
Наплывом чувств возбуждена.
Для вздохов сердцем холодея;
Ведь больше, чем любовь она:
Род её царский – Птолемеи[183].
Её краса её объяла,
Как сброшенная кожа змей[184]
Провидца как-то покрывала.
Но освящать не стали с ней,
Жрецам быть в коже не пристало.
Она презрит богов основы,
И жизнь, и смерть, и рок, и страх,
Раскол вражды, любви оковы,
Всё то, что есть в людских сердцах,
И что сгубить себя готово.
Она предвидит, шепчут губы
Всё, что решили небеса,
Звучат при Акциуме[185] трубы,
Вдаль убегают паруса,
И абордаж, и дыма клубы.
Как рот смеётся винно-красный!
Закончен праздник жизни всей.
Вот пряный саван, и прекрасный
Груз белой соды для мощей[186],
Покрыли ею труп безгласный.
Он иль не он, как звук гармоний
В живом, в нём жизнь её жила.
И зрит она в пылу агоний
Путь к смерти, что она прошла:
Богиня, рядом с ней Антоний.