Источник — страница 338 из 420

He could not say when.Он не мог сказать когда.There could be so many explanations.Можно было привести много объяснений.The depression had hit them all; others had recovered to some extent, Keating & Dumont had not.Ощутимый удар всем нанесла депрессия; некоторые в какой-то степени оправились, Китинг и Дьюмонт - нет.Something had gone out of the firm and out of the circles from which it drew its clients, with the retirement of Guy Francon.С выходом в отставку Гая Франкона что-то ушло и из фирмы, и из тех кругов, в которых фирма черпала клиентов.Keating realized that there had been art and skill and its own kind of illogical energy in the career of Guy Francon, even if the art consisted only of his social charm and the energy was directed at snaring bewildered millionaires.Китинг понимал, что в творчестве Гая Франкона были не поддававшиеся логике энергия и мастерство, даже если это мастерство заключалось лишь в шарме, а вся энергия была направлена на то, чтобы заманить сбитых с толку миллионеров.There had been a twisted sort of sense in people's response to Guy Francon.Было что-то непонятное, необъяснимое в реакции клиентов на Гая Франкона.He could see no hint of rationality in the things to which people responded now.Он не мог найти сколько-нибудь разумного объяснения тому, что привлекает людей сейчас.The leader of the profession - on a mean scale, there was no grand scale left in anything - was Gordon L.Лидером в профессии - на среднем уровне, высокого уровня не осталось уже нигде - был Гордон Л.Prescott, Chairman of the Council of American Builders; Gordon L.Прескотт, председатель Совета американских строителей, Гордон Л.Prescott who lectured on the transcendental pragmatism of architecture and social planning, who put his feet on tables in drawing rooms, attended formal dinners in knickerbockers and criticized the soup aloud.Прескотт, лектор, читавший лекции об абстрактном прагматизме архитектуры и социальном планировании, любитель положить ноги на стол в гостиной, прийти на официальный обед в бриджах и громко высказывать критические замечания по поводу супа.Society people said they liked an architect who was a liberal.Представители высшего общества утверждали, что им нравятся архитекторы либералы.The A.G.A. still existed, in stiff, hurt dignity, but people referred to it as the Old Folks' Home.Американская гильдия архитекторов всё ещё держалась - упрямо, с чувством оскорблённого достоинства, но к ней уже относились как к богадельне.The Council of American Builders ruled the profession and talked about a closed shop, though no one had yet devised a way of achieving that.Все профессиональные проблемы архитекторов решал Совет американских строителей, заявляя под сурдинку, что для людей со стороны эта организация закрыта.
Whenever an architect's name appeared in Ellsworth Toohey's column, it was always that of Augustus Webb.Когда в статье, написанной Эллсвортом Тухи, появлялось имя архитектора, это, как правило, было имя Гэса Уэбба.
At thirty-nine, Keating heard himself described as old-fashioned.Хотя Китингу было всего тридцать девять лет, уже поговаривали, что он старомоден.
He had given up trying to understand.Китинг перестал пытаться что-то понять.
He knew dimly that the explanation of the change swallowing the world was of a nature he preferred not to know.Он смутно догадывался, что причины тех изменений, которые захлестнули мир, были такого характера, каких он предпочитал не знать.
In his youth he had felt an amicable contempt for the works of Guy Francon or Ralston Holcombe, and emulating them had seemed no more than innocent quackery.В юности он с добродушной снисходительностью презирал работы Г ая Франкона и Ралстона Холкомба, и подражание им казалось ему не более чем невинным шарлатанством.
But he knew that Gordon L.Он знал, что Гордон Л.
Prescott and Gus Webb represented so impertinent, so vicious a fraud that to suspend the evidence of his eyes was beyond his elastic capacity.Прескотт и Гэс Уэбб олицетворяют такое нагло порочное надувательство, что закрыть на это глаза было выше даже его эластичной совести.
He had believed that people found greatness in Holcombe and there had been a reasonable satisfaction in borrowing his borrowed greatness.Раньше он искренне полагал, что люди считают Холкомба великим архитектором, и не видел ничего зазорного в том, чтобы заимствовать немного этого величия.
He knew that no one saw anything whatever in Prescott.Сегодня он был уверен, что никто не находит ничего великого у Прескотта.
He felt something dark and leering in the manner with which people spoke of Prescott's genius; as if they were not doing homage to Prescott, but spitting upon genius.Он ощущал что-то тёмное и злобное в том, как люди говорили о гениальности Прескотта: они будто не воздавали ему должное, а плевали в гения.
For once, Keating could not follow people; it was too clear, even to him, that public favor had ceased being a recognition of merit, that it had become almost a brand of shame.В этом Китинг не мог следовать за другими; даже ему было ясно, что общественное признание не является более признанием заслуг, а превратилось в постыдное клеймо.
He went on, driven by inertia.Он ещё держался, но скорее по инерции.
He could not afford his large floor of offices and he did not use half the rooms, but he kept them and paid the deficit out of his own pocket.Он был уже не в состоянии содержать целый этаж, почти половина помещений которого не использовалась, но сохранял их, доплачивая из собственного кармана.
He had to go on.Он должен был держаться.
He had lost a large part of his personal fortune in careless stock speculation; but he had enough left to insure some comfort for the rest of his life.Он потерял большую часть личного состояния в безрассудных биржевых спекуляциях, но у него осталось достаточно средств, чтобы обеспечить себе необходимый комфорт до конца жизни.
This did not disturb him; money had ceased to hold his attention as a major concern.Это не очень его волновало, деньги перестали быть для него основной заботой.
It was inactivity he dreaded; it was the question mark looming beyond, if the routine of his work were to be taken away from him.Чего он действительно боялся, так это бездеятельности; его держал в напряжении страх перед завтрашним днём, боязнь лишиться повседневной работы.
He walked slowly, his arms pressed to his body, his shoulders hunched, as if drawn against a permanent chill.Он ходил медленно, сгорбившись, прижав руки к телу, будто преодолевая холодный встречный ветер.
He was gaining weight.Он начал полнеть.
His face was swollen; he kept it down, and the pleat of a second chin was flattened against the knot of his necktie.Лицо его оплыло, второй подбородок упирался в узел галстука.
A hint of his beauty remained and made him look worse; as if the lines of his face had been drawn on a blotter and had spread, blurring.Намёк на былую привлекательность ещё сохранился в нём, и это ещё больше портило его. Казалось, выразительные черты его лица размазались, расплылись неясными очертаниями -как на промокательной бумаге.
The gray threads on his temples were becoming noticeable.Его виски засеребрились сединой.
He drank often, without joy.Он часто пил, не испытывая никакого удовольствия.
He had asked his mother to come back to live with him.Он упросил мать вернуться к нему.
She had come back.Она переехала.
They sat through long evenings together in the living room, saying nothing; not in resentment, but seeking reassurance from each other.Теперь они долгими вечерами сидели вдвоём в гостиной и молчали, пытаясь найти утешение друг в друге.
Mrs. Keating offered no suggestions, no reproaches.Миссис Китинг ничего не советовала и ни в чём не упрекала.
There was, instead, a new, panic-shaped tenderness in her manner toward her son.В её отношении к сыну появилась какая-то новая пугливая нежность.
She would cook his breakfast, even though they had a maid; she would prepare his favorite dish - French pancakes, the kind he had liked so much when he was nine years old and sick with the measles.Она подавала ему завтрак, хотя у них была прислуга; она готовила его любимые блюда -французские блинчики, именно такие он любил, когда ему было девять лет и он болел корью.
If he noticed her efforts and made some comment of pleasure, she nodded, blinking, turning away, asking herself why it should make her so happy and if it did, why should her eyes fill with tears.Если он замечал её старания и говорил ей что-нибудь приятное, она кивала головой, моргала, отворачивалась и удивлялась, что это делает её такой счастливой и отчего при этом на глаза её наворачиваются слёзы.
She would ask suddenly, after a silence: "it will be all right, Petey?