— А кого вы хотели бы предложить?
— Доминику Франкон.
— Господи!
— Знаешь её?
— Я видел её. Если бы я мог с ней договориться… Бог мой! Она потрясающе подходит для этого. Она… — Он остановился. — Но ведь она не будет позировать. А уж для вас наверняка не будет.
— Она будет.
Когда Гай Франкон услышал об этом, он пытался отговорить Доминику.
— Послушай, Доминика, — сердито сказал он. — Есть же какие-то пределы. Даже для тебя. Ну почему ты собираешься это сделать? И еще для здания Говарда Роурка! После всего, что ты о нем писала! Ты представляешь, что будут говорить о тебе люди? Если бы для кого-нибудь другого… Но ты — и Роурк! Что ты со мной делаешь? Как я объясню это друзьям? Ну, отвечай — что мне делать?
— Я бы посоветовала тебе заказать репродукцию этой статуи, папа. Она будет прекрасна.
Элсворс Тухи был крайне раздосадован. Войдя в её кабинет, он сказал:
— Это крайне неблагоразумно, Доминика, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Доминика.
— Ты не могла бы отказаться?
— Я не откажусь, Элсворс.
Он пожал плечами:
— Ну, хорошо, дорогая, поступай, как хочешь.
Доминика делала правки и ничего не ответила. Элсворс Тухи зажег сигарету:
— Итак, он выбрал Стивена Мэллори.
— Да. Странное совпадение, не правда ли?
— Это не совпадение, моя дорогая. Такие вещи никогда не бывают совпадением. За этим кроется основной закон. Хотя я уверен, что он его не знает, и никто не помогал ему выбирать скульптора.
— Надеюсь, ты одобряешь этот выбор?
— От всего сердца. Это все ставит на место. Даже лучше, чем раньше.
— Элсворс, почему Мэллори пытался тебя убить?
— Не имею ни малейшего представления. Но думаю, что м-р Роурк знает. Во всяком случае должен знать. Кстати, кто предложил тебе позировать? Роурк или Мэллори?
— А это не твое дело, Элсворс.
— Понимаю. Значит, Роурк.
— Кстати, я сказала Роурку, что это ты уговорил Стоддарда отдать заказ Роурку.
Его сигарета замерла в воздухе. Затем рука поднесла ее ко рту.
— Да? Почему?
— Я увидела эскизы Храма.
— Настолько хороши?
— Еще лучше, Элсворс.
— А что он сказал, когда узнал?
— Ничего. Он засмеялся.
— Он засмеялся? Ну просто чудесно… Смею сказать, что к нему многие присоединятся — через некоторое время.
Всю эту зиму Роурк редко спал больше трех часов в сутки. Тем не менее, его энергия наполняла все пространство вокруг него и устремлялась к трем точкам города — к зданию Корд Билдинг в центре Манхеттена, зданию из меди и стекла; к гостинице Аквитания рядом с центральным Парком; и к Храму на скале около Гудзона.
В те редкие встречи, которые выдавались, Хеллер, с интересом и удовольствием наблюдая за Роурком, говорил: «Когда эти три здания будут закончены, Говард, тебя уже никто не остановит. Я иногда размышляю, как далеко ты пойдешь. Ты ведь знаешь, я всегда питал слабость к астрономии.»
Как-то вечером Роурк стоял на строительной площадке и смотрел на то, как основания будущих стен поднимались из земли рядом с ним.
Было уже поздно, рабочие уже ушли, и место казалось пустынным, отрезанным от всего мира. Свет горел только в деревянном помещении, построенном как студия для Стивена Мэллори, в которой ему позировала Доминика.
Храм должен был быть небольшим зданием из серого известняка. Его линии были горизонтальными — они были устремлены к земле, а не к небу. Казалось, храм простирался над землей как человеческие руки с повернутыми вниз кистями. Он не льнул к земле, но и не пресмыкался перед небом. Он не принижал человека, а, наоборот, являлся для него как бы оправой, в которой человек чувствовал себя чудом творения, мерой всех вещей. Пространство храма окутывало человека, и только в его присутствии приобретало законченность. Это было место, где человека охватывало радостное чувство, куда он приходил, чтобы почувствовать себя безгрешным и сильным, чтобы обрести душевное равновесие.
Внутри храма не было никаких архитектурных украшений — только уходящая перспектива стен и громадные окна. Поэтому пространство не казалось замкнутым, а как бы открывалось навстречу всей красоте земли и человеку — созидателю. И лицом к входу — фигура женщины.
Сейчас перед Роурком не было ничего, но Роурк думал о Храме как о законченном здании, помня до мельчайших подробностей все эскизы и ощущая их в кончиках своих пальцев.
Затем он пошел к студии.
— Одну минуту, — ответил голос Мэллори, когда он постучал.
Доминика сошла с возвышения и накинула халат. Мэллори открыл дверь.
— Извини, что мешаю, Стив. Но уже полдевятого, и если вы не собираетесь уходить, может быть прислать вам ужин.
— Не знаю, у нас что-то не ладится. Давай покурим. Мэллори был расстроен. Он целый день пытался заставить Доминику принять нужную ему позу, но у них ничего не получалось. Сейчас он ходил из угла в угол и нервно курил. Потом он сказал:
— Одевайся, Доминика. На сегодня хватит.
Доминика ничего не ответила. Она стояла, завернувшись в халат и не сводя глаз с Роурка. Внезапно она спросила:
— Ты этого хочешь, Стив?
Она быстро сбросила и нагая пошла на свое место. Мэллори смотрел то на неё, то на Роурка. И вдруг увидел то, что пытался добиться от нее целый день. Она стояла перед ним, напряженная, как натянутая струна, откинув назад голову и вытянув по бокам руки, ладонями наружу. Стояла, как стояла уже много дней подряд, но теперь её тело жило, оно все трепетало, казалось, что сейчас оно упадет и разлетится в дребезги.
Мэллори швырнул сигарету в другой конец студии.
— Стой так, Доминика! Стой так!
Он работал. Доминика стояла неподвижно. Роурк смотрел на неё, прислонившись к стене.
После конца рабочего дня на строительстве часто оставалось четверо — Роурк, Мэллори, Доминика и Майк, не пропустивший ни одного здания Роурка.
Они собирались в студии. Там не было стульев, поэтому Майк сидел на возвышении, Роурк растягивался на полу, положив руки под голову, Доминика сидела на единственной табуретке, а Мэллори готовил сосиски и кофе, рассказывая различные истории. Доминика смеялась как ребенок.
Они никогда не говорили о работе. Им просто было хорошо всем вместе. Они отдыхали. Здание, которому они отдавали себя, и которое виднелось недалеко от открытой двери, давало им на это право.
Через месяц прекратились работы на строительстве Аквитании: у корпорации были финансовые трудности. Здание стояло незаконченным.
— Я добьюсь продолжения строительства, — сказал Лансинг. — Но надо набраться терпения. Надо ждать. И, может, быть, долго.
Тухи назвал Аквитанию «Незаконченной Симфонией». И прибавил — «Слава Богу».
Иногда поздно вечером Роурк бродил по пустынной строительной площадке. Ночной сторож привык к нему и разрешал приходить сюда.
Это продолжалось несколько недель. Затем Роурк заставил себя забыть об Аквитании.
В октябре Храм был закончен. Он должен был открыться через неделю, на другой день после приезда Стоддарда. Вечером Роурк и Доминика, взявшись за руки, молча обошли весь Храм.
Когда Стоддард увидел здание, он пришел в ужас. Замысел Тухи удался. Стоддард объехал весь мир, видел сотни церквей, капелл, храмов, мечетей. Но ничего подобного он не видел. Это был дворец, пронизанный солнцем и светом. Храм Человеку. Скульптура голой женщины шокировала его.
Насмешливо-ядовитая статья Тухи еще больше подлила масла в огонь. Стоддард подал в суд на Роурка, требуя перестройки храма за счет архитектора. Поднялась жуткая шумиха. В газете «Знамя» появилась статья «Церкви нашего детства» с фотографиями религиозных и культовых скульптур. Была помещена и статуя Доминики, но имя модели не упоминалось. На Говарда Роурка было много карикатур.
Тухи разыскал в архиве фотографию Роурка на открытии Энрайт Хаус — лицо человека в момент экзальтации. Он поместил его в «Знамени» под заголовком: «Вы счастливы, м-р Сверхчеловек?». Тухи заставил Стоддарда открыть Храм для посетителей до начала суда. Толпы людей оставили непристойные подписи на пьедестале статуи Доминики.
Только немногие среди них восхищались Храмом. Но они делали это молча. Это были люди, которые не принимают участия в публичных демонстрациях. Остен Хеллер написал яростную статью в защиту Храма и Говарда Роурка, но он не был авторитетом, ни в вопросах архитектуры, ни в вопросах религии, и статья потонула в море статей, осмеивавших Храм.
Роурк бездействовал. Он не хотел брать никаких адвокатов. Все говорили, что он проиграет.
— Разве это важно? — говорил он. — Важно только то, что знание будет изуродовано.
— Но они сделают это на твои деньги!
Мэллори молчал, но лицо у него было такое же, как в ту ночь, когда Роурк пришел к нему в первый раз. Однажды Роурк сказал ему:
— Тебе нужно выговориться, тебе будет легче.
— Говорить не о чем, — ответил Мэллори. — Я давно сказал, что они не позволят тебе существовать.
— Чепуха! Тебе нечего за меня бояться.
— Я не боюсь. Это было бы бессмысленно. Это нечто похуже.
Через несколько дней, сидя на подоконнике в комнате Роурка и глядя на улицу, Мэллори внезапно сказал:
— Говард, помнишь, ты меня спрашивал про Тухи? Я о нем ничего не знаю. До тех пор, пока я не выстрелил в него, я его ни разу не видел. Я только читал его статьи. И только из-за них я хотел его убить.
Доминика пришла к Роурку вечером того дня, когда Стоддард подал в суд. Она ничего не говорила. Она молча положила на стол сумку и стала стягивать перчатки. Наконец, она подняла на него глаза. В них было такое страдание, что ему стало не по себе.
— Ты ошибаешься, — сказал он. Они всегда могли так разговаривать друг с другом, продолжая разговор, которого не начинали. — Мне не настолько плохо. А то, что ты думаешь сейчас, это преувеличение. Мне не важно даже то, что они хотят его разрушить. Может быть, мне так больно, что я даже не понимаю, что испытываю боль. Но не думаю. И если ты страдаешь из-за меня, не страдай больше меня. Я никогда полностью не отдавался страданию. Это всегда доходило до какой-то определенной точки и дальше не шло. А до тех пор, пока есть эта незатронутая точка, нет и настоящего страдания.