Однако вдали от столицы корпусная жизнь проходила по довольно суровым законам, причем часто пример показывали сами офицеры. Барон Штейнгель, воспитанник Морского корпуса в Кронштадте, в своих мемуарах вспоминал, что на острове Котлин воспитание и постановка учебного дела оставляли желать много лучшего. Он рассказывает о ротном командире Бычинском, который на жалобу кадетов об отсутствии в поданной на ужин каше сливочного масла приказал позвать главного кухмистера и в присутствии воспитанников «велел бить его палками и вместе с тем мазать ему рожу тою кашею». Грубость педагогов-офицеров, естественно, порождала и жестокость среди воспитанников Морского корпуса. Порядок в ротах часто зависел не от командиров, а от старших гардемаринов. В числе спорных пунктов корпусной этики, как правило, выдвигались их претензии распоряжаться не только кадетами, но и младшими гардемаринами. Эти споры обычно решались рукопашным боем, который происходил в корпусном дворе. Дрались стенка на стенку. Корпусные поэты слагали по этому поводу оды и поэмы, прославляя «рыцарские поединки». Некоторые даже считали, что подобные суровые условия корпусной жизни воспитывали умение постоять за себя, за свое достоинство, спайку в решении общих задач.
В Морском корпусе кадеты всегда с презрением относились к тем, кто пренебрегал долгом товарищества. Абсолютно недопустимым считалось фискальство – жалобы и доносы воспитателям и педагогам. Некоторые офицеры Морского корпуса сами давали новичкам советы: «Главное, вы знайте только самого себя и никогда не пересказывайте начальству о каких-либо шалостях своих товарищей».
Правда, удержаться новичку-кадету от жалоб бывало очень трудно, ибо старшие кадеты и гардемарины довольно сурово притесняли младших. Те из новичков, кто проявлял слабость или жаловался офицерам, уважением в корпусе не пользовались. Мало того, дразнить и издеваться над такими считалось своеобразной традицией и особым развлечением.
Офицер Морского корпуса Николай Бестужев давал такой совет своему брату, идущему в первое плавание: «Не давай себя в обиду, если под силу – бей сам и отнюдь не смей мне жаловаться на обидчиков. Всего более остерегайся выносить сор из избы, иначе тебя назовут фискалом и тогда горька будет участь твоя».
И действительно, несмотря на самые жестокие наказания, начальство никогда не могло добиться иного ответа от наказуемого, кроме «не знаю». В корпусе считалось своеобразным проявлением героизма выносить самое жестокое наказание молча. Таких воспитанников называли «чугунами» и «стариками». Последнее прозвище было особенно почетно.
Однако суровое воспитание кадетов и гардемаринов, муштра и внутренние «разборки» не становились в конечном итоге причиной плохого отношения воспитанников к своему «родному гнезду». Подобное единодушие в среде морских кадетов считалось едва ли не самым главным достоинством будущих офицеров флота и формировало особую корпоративность этой категории военнослужащих. Известно, что выпускники Морского корпуса даже в эмиграции объединялись в своеобразные кают-компании и «братства», а офицеры флота в адмиральских чинах сохраняли свои старые корпусные прозвища («Корова», «Макака», «Коренной», «Рыбка» и т. д.), присвоенные им в родном учебном заведении. Не случайно в своих воспоминаниях и мемуарах, за небольшим исключением, морские офицеры всегда с мальчишеским озорством и юмором нежно вспоминали дни, проведенные в корпусе.
История сохранила для нас воспоминания воспитанников Морского шляхетного кадетского корпуса, обучавшихся в Кронштадте в разные периоды времени. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин в своих записках-воспоминаниях приводит интересные материалы, характеризующие быт и нравы воспитанников Морского корпуса в Кронштадте. Сквозь строки мемуаров командующего Средиземноморской эскадрой так и проглядывает умная и лукавая физиономия кадета того далекого времени – кадета, описавшего не только как жилось в корпусе, но и как чувствовалось: «Это было в 1773 году в начале февраля, батюшка сам отвез меня в корпус, прямо к майору Голостенову, они скоро познакомились и скоро подгуляли. Тогда было время такое: без хмельного ничего не делалось. Распростившись меж собою, батюшка садился в сани, я целовал его руку, он, перекрестя меня, сказал: „Прости, Митюха, спущен корабль на воду, сдан Богу на руки. Пошел!“ – и вмиг из глаз сокрылся.
Корпус Морской находился тогда в Кронштадте весьма в плохом состоянии, директор жил в Петербурге и в корпусе бывал весьма редко; по нем старший был полковник, жил в Кронштадте, но вне корпуса… За ним управлял по всем частям майор Голостенов и жил в корпусе, человек средственных познаний, весьма крутого нрава и притом любил хорошо кутить, а больше выпить.
Кадет учили математическим и всем прочим касательно до мореплавания наукам очень хорошо и весьма достаточно, чтобы быть исправным морским офицером, но нравственности и присмотра за детьми не было никаких, а потому из 200 или 250 кадет ежегодно десятками выпускались в морские баталионы и артиллерию за леность и дурное поведение.
Вот и я, пользуясь таким благоприятным временем, в короткое время сделался ленивец и резвец чрезвычайный. За леность нас только стыдили, а за резвость секли розгами, о первом я и ухом не вел, а другое несколько удерживало меня, да как особого присмотра за мною не было и напоминать было некому, то сегодня высекут, а завтра опять за то же.
Три года прошло, но я все в одних и тех же классах; наконец наскучило, я стал думать, как бы поскорее выбраться на свою волю. Притворился непонятным, дело пошло на лад, и я был почти признан таковым, но, к счастью моему, был тогда в Кронштадте дядя у меня, капитан 1-го ранга Сенявин.
Узнав о намерении моем, залучил меня к себе в гости, сперва рассказал мне все мои шалости, представил их в самом пагубном для меня виде, потом говорил мне наилучшие вещи, которых я убегаю по глупости моей, а потом в заключение кликнул людей с розгами, положил меня на скамейку и высек препорядочно, прямо как родной, право, и теперь помню, вечная ему память и вечная моя ему за то благодарность. После обласкал меня по-прежнему, надарил конфектами, сам проводил меня в корпус и на прощание подтвердил решительно, чтобы я выбрал себе любое, то есть или бы учился, или каждую неделю будут мне такие же секанцы.
Возвратясь в корпус, я призадумался, уже и резвость на ум не идет, пришел в классы, выучил скоро мои уроки, память я имел хорошую, и, прибавив к тому прилежание, дело пошло изрядно.
В самое это время возвратился из похода старший брат мой родной, часто рассказывал нам в шабашное время красоты корабля и все прелести морской службы. Это сильно подействовало на меня, я принялся учиться вправду и не с большим в три года кончил науки и был готов в офицеры.
Гардемарином я сделал на море две кампании. Первая в 1778 году на корабле „Преслава“ от Кронштадта до Ревеля и обратно.
В начале 1780 года нас экзаменовали, я удостоен был из первых и лучших. 1 мая произведен в мичмана и написан на корабль „Князь Владимир“. Чины явлены нам в Адмиралтейств-коллегии в присутствии всех членов, вместе с тем дано нам каждому на экипировку жалованье вперед за полтрети, то есть 20 руб., да сукна на мундир с вычетом в год, да дядюшка Алексей Наумович подарил мне тогда же 25 руб.
Итак, я при помощи мундира и 45 руб. оделся очень исправно: у меня были шелковые чулки (это парад наш), пряжки башмачные серебряные превеликие, темляк и эполеты золотые, шляпа с широким золотым галуном. Как теперь помню, шляпа стоила мне 7 руб., у меня осталось еще достаточно денег на прожиток…»
Будущий командующий флотом Д.Н. Сенявин в своих записках, кроме майора и еще одного капитана, тоже, видать, от чарки не пятившихся, к сожалению, никого из наставников не упоминает. Оно и вправду, Голенищева-Кутузова, директора, воспитанники видели лишь мельком: образованного Ивана Логиновича обременяли в столице не только адмиралтейские заботы, но и гатчинские – он находился при наследнике Павле Петровиче, генерал-адмирале флота. Но зато все кадеты и гардемарины знали и любили Николая Гавриловича Курганова, который учил их самому важному – математике. Человек, что называется, семи пядей во лбу, он не только учил, но и сам писал и переводил с иностранных языков.
Не очень лестно отзывались о Морском шляхетном кадетском корпусе, дислоцированном в Кронштадте, и знаменитые мореплаватели Иван Федорович Крузенштерн и Юрий Федорович Лисянский, совершившие в 1806 году на парусниках «Нева» и «Надежда» первое в отечественной истории кругосветное путешествие.
Судьба капитанов обоих кораблей имела много общего. Оба окончили в 1788 году Морской корпус. Во времена отрочества и юности Крузенштерна и Лисянского обучение здесь длилось 6 лет: 3 года на кадетском курсе и еще 3 – на следующем, гардемаринском, куда кадетов переводили после сдачи специального экзамена. Изучались математика, навигация, мореходная астрономия, артиллерия, фортификация, корабельная архитектура, такелажное дело, морская тактика, английский и французский языки. Все это, казалось бы, обеспечивало будущим офицерам высокую теоретическую подготовку, а участие их в плаваниях во время летних кампаний способствовало развитию у воспитанников практических навыков. На большой модели парусного корабля кадеты обучались такелажному делу и управлению парусами.
Однако, по свидетельству целого ряда современников, порядочно читались тогда лишь математика и другие немногие науки; на все остальное особого внимания не обращалось.
«Тогдашний корпус представлял свой особенный темный мирок, подходящий к старинным бурсам, – писал известный историк русского флота Ф.Ф. Веселаго. – Все было грубо, грязно и должно было страшно неприятно поражать нежную, эстетическую натуру». Один из выпускников корпуса вспоминал, что командиры рот, «казалось, хвастались друг перед другом, кто из них бесчеловечнее и безжалостнее сечет кадет». Веселаго пишет, ссылаясь на Крузенштерна, что зимой в Кронштадте по ночам кадеты затыкали подушками рамы окон, где были разбиты стекла, и отправлялись в ближайшие