Как ни давили на Михаила и юристов, особенно с приближением вечера, окончательная версия манифеста сообщала ровно то, что он хотел сказать, и не имела ничего общего с вариантом, набросанным Некрасовым с утра и предложенным Михаилу после обеда. В манифесте было сказано:
«Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский Всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народных. Одушевленный единою со всем народом мыслью, что выше всего благо родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского. Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и обеспеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего прямого равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа. Михаил».
Этим манифестом Михаил ясно давал понять, что трон был ему передан как «тяжкое бремя», а не унаследован, и что он передает всю власть Временному правительству до той поры, пока демократически избранное Учредительное собрание не определит статус России и форму управления. Слишком авторитарное «повелеваю» первой версии он заменил на «прошу» и устранил все упоминания о себе как об «императоре и самодержце», а также отказался от императорского именования «мы», однако подписался одним только именем – «Михаил», как подобает царю, а не «Михаил Александрович», как следовало бы великому князю.
Никогда ранее манифест не составлялся в подобных выражениях. Свод законов, столь настоятельно необходимый несколько часов назад, пришлось отложить в сторону – он мало чем мог тут помочь. Но, как прокомментировал впоследствии Набоков, важна была не юридическая правомочность формулировок, а их моральное и политическое значение.
Основная заслуга в этом принадлежит Михаилу, который отказался подчиняться требованиям нового правительства. И в самом «манифесте об отречении» среди составляющих его в оригинале 122 слов, тщательно выписанных красивым почерком Набокова, мы – если внимательно вчитаться – так и не найдем одного: собственно, слова «отречение».
Получившийся в итоге текст, по воспоминаниям Нольде, был, по сути дела, единственной конституцией на период существования Временного правительства. Набоков также рассматривал этот манифест как единственный акт, определяющий полномочия Временного правительства. Когда некоторое время спустя британский посланник спросил Милюкова, на чем основывается власть Временного правительства, тот ответил, что Временное правительство унаследовало полномочия от великого князя. Правильнее было бы сказать – от императора, ведь только император имеет право распорядиться таким образом.
Набоков, следя за тем, как Михаил входит в комнату и берет ручку, отметил, что, несмотря на сильное напряжение, тот сохранял полное самообладание. Нольде также отмечал, что Михаил действовал «с безупречным тактом и благородством». Шульгин про себя вздыхал о том, какой прекрасный конституционный монарх вышел бы из Михаила. Драматическое выступление предсказуемо оставили на долю Керенского: «Ваше императорское величество, Вы великодушно доверили нам священный сосуд Вашей власти. Я клянусь Вам, что мы передадим его Учредительному собранию, не пролив из него ни одной капли». На самом деле Керенский и расплескал пресловутый сосуд – весь, до дна, – но в тот момент никто этого предвидеть не мог.
Споры о смысле этого манифеста начались только после возвращения в Таврический дворец. На Миллионной времени, чтобы изучить его как следует, не хватило. Из Министерства путей сообщения подоспел наконец профессор Ломоносов и доставил с запозданием остававшийся там манифест Николая. Предполагалось опубликовать его вместе с манифестом Михаила. Но как подать это? Как манифесты двух императоров? Если из манифеста Михаила устранена формула отречения, то как назвать его манифест?
Споры продолжались за полночь, ведь думцы получили не столько правовой, сколько политический документ. Тем не менее Милюков и Набоков считали вопрос решенным: поскольку большинству угодно считать, что Михаил отрекся от престола, значит, на момент отречения он был императором. В 3.50 утра окончательную версию Набокова увезли в типографию. А поскольку отречение не упоминалось в тексте, Временное правительство придало манифесту желанный смысл, подав его как отречение. Все просто. Газеты писали об отречении Михаила. Весь народ так это и понял – так это понял и брат Михаила, добравшийся к вечеру до Могилева.
Едва он вернулся из Пскова, как явился Алексеев с телеграммой от Родзянко, излагавшей события на Миллионной. Выслушав его, Николай записал в дневнике: «Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!» Учитывая, сколько дров наломал сам Николай и в какое положение поставил своего брата, этот отзыв о Михаиле выглядит по меньшей мере нелепым. Когда Николай повторил то же самое своему двоюродному дяде Сандро[1], тот, по его признанию, «онемел».
Николай так никогда и не осознает, что он натворил: ради своих «отеческих чувств» – ими он объяснял отречение за Алексея – последний царь погубил династию. Никто этого не ожидал, никто, даже Совет, ничего подобного не требовал. Историческая неизбежность? Сама история может подтвердить, что Николаю не приходится рассчитывать на подобное самооправдание.
5. На сцену выходит ЛенинАпрель – июль 1917 г.Шон Макмикин
[Немцы] доставили Ленина из Швейцарии в Россию в пломбированном вагоне, словно бациллу чумы.
Февральская революция застала Ленина в Цюрихе, где он вместе с женой, Надеждой Крупской, с февраля 1916 г. жил в однокомнатной квартире на Шпигельгассе, через дорогу от сосисочной фабрики. Сам факт проживания Ленина в Цюрихе во время войны широко известен, упоминается даже в пьесе Тома Стоппарда «Травести» (1974), но далеко не все помнят, как он там оказался. В 1914 г., когда Россия вступила в войну с Союзом Центральных держав, Ленин жил в Вене, и там его 8 августа арестовали (вместе с Григорием Зиновьевым) как подданного вражеского государства. Однако девять дней спустя Ленина отпустили по особому распоряжению военных властей Австро-Венгрии, поскольку он поддерживал идею независимой Украины, а создание таковой провозглашалось одной из ключевых целей войны для Вены и Берлина. Первого сентября 1914 г. австрийский военно-почтовый поезд (предвестие знаменитого «пломбированного вагона» 1917 г. с немецким военным эскортом){84} доставил Ленина и Крупскую на швейцарскую границу. В Швейцарии Ленин зря времени не терял. Как и десятки других политических эмигрантов, возмущенных «предательством 4 августа [1914]», когда социалистические и рабочие партии Бельгии, Великобритании, Франции, Германии и Австро-Венгрии, вопреки довоенным клятвам саботировать любую «империалистическую войну», проголосовали за военные кредиты, Ленин участвовал в конгрессах за мир в Циммервальде (1915) и Киентале (1916). В отличие от большинства делегатов этих конгрессов, Ленин голосовал против резолюций, составленных Троцким (в ту пору еще меньшевиком) и его сторонниками, которые принципиально выступали против войны и призывали рабочий класс к «борьбе за мир», не уточняя, каким образом он может начать эту борьбу. Ленинская фракция «циммервальдских левых» доказывала, что противиться войне следует не с позиций пацифизма, рекомендуя уклоняться от призыва и т. п., а, напротив, социалисты должны наводнить армию своими приверженцами, которые, получив в руки оружие, смогут «превратить войну империалистическую в войну гражданскую». Ленин также выражал уверенность (в работе «Социализм и война», 1915), что истинные социалисты должны стремиться к поражению своих стран в войне, так как это ослабит правящий режим (доктрина «революционного пораженчества»){85}. Хотя многие марксисты отвергали его взгляды, Ленин, пожалуй, в этом был ближе к духу социалистического гимна Эжена Потье «Интернационал» с его открытым призывом к военному восстанию{86}[2]. Именно с целью продвинуть свою новую стратегию «сделать армии красными», т. е. побудить молодых социалистов из разных стран Европы добровольно отправляться на фронт в качестве своего рода троянского коня, Ленин перебрался в 1916 г. из Берна в Цюрих и вступил в сотрудничество с Вилли Мюнценбергом, секретарем Социалистического союза молодежи. Он до такой степени не ожидал революции той же зимой, что на встрече в цюрихском Народном доме 22 января 1917 г. (4 февраля по н. ст.) сказал: «Мы, ветераны, едва ли увидим решающие битвы грядущей революции»{87}.
Февральская революция оказалась для Ленина такой же неожиданностью, как и для всей Европы. Он прочел о ней в швейцарских газетах только 2 марта 1917 г., когда Исполнительный совет (Исполком) Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов уже опубликовал Приказ № 1. Но нельзя сказать, чтобы Ленин не был готов воспользоваться ситуацией. Втайне он получал субсидию от немецкого правительства по меньшей мере с 1916 г. (это безусловно подтверждается документально), а возможно, и с 1915 г., когда социалистический агент Ал