Однако едва стало казаться, что вот-вот будет сформирована социалистическая коалиция, как пришли новости о вооруженном штурме Зимнего дворца и аресте министров Керенского. Делегаты от меньшевиков и эсеров стали обличать штурм как преступные действия, которые, по их мнению, должны были погрузить страну в гражданскую войну, и многие из них в знак протеста покинули зал. Когда они выходили, делегаты-большевики топали ногами, свистели и выкрикивали оскорбления. Спланированная Лениным провокация – упреждающий захват власти – удалась. Покинув съезд, меньшевики и эсеры свели на нет все надежды на достижение компромисса с умеренными большевиками и на формирование коалиционного правительства из всех партий, работавших в Совете. Путь для диктатуры большевиков на базе Совета теперь был свободен. Именно к этому, несомненно, и стремился Ленин.
Несложно понять, почему меньшевики и эсеры повели себя в изменившейся политической атмосфере того момента именно таким образом. Однако невозможно и не заметить, что своими действиями они подыграли Ленину. Суханов признал это в 1921 г.: «Этого мало: мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения, уступив им целиком всю арену революции. Борьба на съезде за единый демократический фронт могла иметь успех… Уходя со съезда, оставляя большевиков с одними левыми эсеровскими ребятами и слабой группкой новожизненцев, мы своими руками отдали большевикам монополию над Советом, над массами, над революцией. По собственной неразумной воле мы обеспечили победу всей линии Ленина…»{165}
В результате этого бойкота оппозиционные силы разделились, оставив Мартова и других левых сторонников советской коалиции в одиночестве противостоять усилиям Ленина установить диктатуру. Мартов еще раз отчаянно призвал сформировать правительство из всех демократов. Однако настроение в зале менялось. В глазах массы делегатов меньшевики и эсеры, бойкотируя съезд, показали себя «контрреволюционерами». Теперь делегаты готовы были последовать примеру большевиков, противящихся любому компромиссу с меньшевиками и эсерами. Троцкий взял инициативу и произнес речь (она стала одной из наиболее часто цитируемых в XX в.), в которой обличил резолюцию Мартова о коалиции: «Наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю, с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда или которые делают это предложение? Но ведь мы видели их целиком. Больше за ними нет никого в России. С ними должны заключить соглашение, как равноправные стороны, миллионы рабочих и крестьян… Нет, тут соглашение не годится… вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна, и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории!»{166}
В порыве гнева Мартов выкрикнул (и, наверное, это мучило его всю оставшуюся жизнь): «Тогда мы уйдем!» С этими словами он вышел из зала – и вошел в политическое небытие. Было два часа ночи, и Троцкому, выполнявшему то, что задумал Ленин, оставалось только принять резолюцию, осуждающую «предательские» попытки меньшевиков и эсеров подорвать советскую власть. Эта резолюция, по существу, поставила на большевистской диктатуре печать: одобрено Советом. Масса делегатов, вероятно, не понимавшая значения того, что они делают (разве они не за власть Советов?), подняла руки в поддержку резолюции Троцкого.
Однако была еще одна возможность заставить Ленина принять правительство с участием всех партий, входивших в Совет. Двадцать девятого октября (11 ноября по н. ст.) силы, верные правительству Керенского, сражались с Красной гвардией и на окраинах Петрограда, и в центре Москвы. Всероссийский исполком Союза железнодорожников (ВИКЖЕЛЬ) опубликовал ультиматум с требованием, чтобы большевики начали переговоры с другими социалистическими партиями с целью сформировать однородное социалистическое правительство. В противном случае они угрожали остановить все движение на железной дороге. У правительства Ленина не было шанса выжить, если бы в столицу перестали доставлять продовольствие и топливо. От железных дорог зависела и военная кампания против сил Керенского в Москве и Петрограде. Даже Ленин понимал, что без победы в Москве большевикам не удержаться у власти. Переговоры между партиями должны были продолжиться. Каменева уполномочили представлять партию на этих переговорах. Правое крыло партий меньшевиков и эсеров, уверенное в том, что большевистский режим долго не продержится, выдвинуло четкие условия своего участия в любом правительстве: министров Керенского следовало выпустить на свободу, Военно-революционный комитет распустить, Петроградский гарнизон передать под контроль Думы, допустить Керенского к участию в формировании правительства, а Ленина, напротив, в правительство не включать. Их позиция смягчилась, когда наступление Керенского на Петроград провалилось. Они предложили свое участие в коалиции с большевиками при условии, что будет расширено руководство Совета. Каменев согласился, легковерно предположив, что большевики не будут настаивать на присутствии Ленина и Троцкого в кабинете. Однако Ленин и Троцкий были настроены иначе. Они с самого начала были против переговоров с ВИКЖЕЛем и согласились на них только под угрозой военного поражения. Теперь же, когда войска Керенского потерпели поражение и бои за Москву приближали большевиков к победе, они занялись подрывом межпартийных переговоров. На заседании Центрального комитета 1 ноября Троцкий осудил компромисс, на который согласился Каменев, и потребовал для партии большевиков по меньшей мере три четверти мест в кабинете. Не было смысла «организовывать восстание, если у нас не будет большинства», доказывал он{167}. Ленин выступал за то, чтобы вовсе отказаться от переговоров, и потребовал арестовать лидеров ВИКЖЕЛя как «контрреволюционеров» – это была провокация, направленная на срыв переговорного процесса. Несмотря на возражения Каменева, Зиновьева и других, Центральный комитет согласился представить требование Троцкого как ультиматум в переговорах и выйти из них, если этот ультиматум будет отвергнут. Ленин и Троцкий прекрасно понимали, что эсеры никогда не пойдут на их условия. Захват власти непоправимо расколол социалистическое движение в России, и никакие переговоры не могли помочь преодолеть возникшую пропасть. Переговоры с ВИКЖЕЛем провалились.
Не исключено, что коалиционное советское правительство в принципе не могло быть создано. Перед самым корниловским мятежом был короткий период, когда такая возможность существовала, если бы только меньшевики и эсеры демонстративно порвали с кадетами. Это был момент, когда Ленин готов был смириться с тактикой Каменева и других социалистов. Однако уже с середины сентября он нацелился на захват власти. Восстание должно было вбить клин между большевиками (защитниками «революции») и теми социалистами, которые им противостояли («контрреволюционерами»), а также кадетами, монархистами и белогвардейцами.
Без восстания большевиков осталась бы в силе резолюция Мартова, и 25 октября было бы учреждено правительство, состоящее из всех представленных в Совете партий. Ожесточенные политические трения между социалистами сделали бы эту коалицию нестабильной и сложной. Без сомнения, много конфликтов возникло бы вокруг отношений между советским правительством, Учредительным собранием и другими демократическими органами, например Думой. Ленин был бы настроен против любой коалиции с правыми эсерами и меньшевиками, которая могла бы расколоть большевиков. По всей вероятности, в любом случае произошла бы гражданская война, но не такого масштаба, как тот военный конфликт, который охватил Россию с 1917 по 1922 г. Хотя Керенский и Белая гвардия непременно организовали бы вооруженное сопротивление советскому правительству, их сил хватило бы ненадолго. Печать исторической неизбежности лежит на событиях с момента Октябрьского восстания и до момента установления диктатуры большевиков, до Красного террора и гражданской войны, со всеми ее последствиями для советского режима. Однако сама победа Ленина 25 октября была результатом случайности. Если бы «безобидного пьяницу» узнал верный правительству патруль, история могла бы сложиться иначе.
8. Недолгая жизнь и ранняя смерть русской демократии: Дума и учредительное собраниеЯнварь 1918 г.Тони Брентон
В России отсутствует долговременная демократическая традиция. Пока в Европе зарождались первые совещательные и представительные институты, русские земли находились под деспотичной властью татаро-монголов (1237–1480 гг.). Новгород Великий – наиболее часто упоминаемый пример средневекового русского города, в котором гражданские свободы приближались к западным аналогам, – подчинившись в 1478 г. Москве, моментально этих свобод лишился (а 100 лет спустя, при Иване Грозном, недостаточно покорные жители города подверглись истреблению). В течение всего периода царизма титул глав государства звучал так: «Божией милостию, Великий Государь и Всея Руси Самодержец…», и это были не просто красивые слова. Русские цари правили поистине самодержавно. Они обладали властью над жизнью и смертью людей, и ее не ограничивали никакие независимые судебные или законодательные инстанции. Путешественников из Европы, посетивших Россию в XVI и XVII вв., поражала готовность даже самых могущественных аристократов унижаться перед своим правителем. Те из государей, кто хотел модернизировать Россию, – в особенности Петр I – видели в самодержавии средство для этого. Петр сделал крестьян крепостными, а дворян – слугами государства. Общество стало казармой, православная церковь – государственным институтом. Даже Екатерина Великая, просвещенная германская принцесса, отказалась от идеи конституционного государства, устало заметив по этому поводу: «Я буду самодержицей: это моя должность. А Господь Бог меня простит: это его должность»