брано всеобщим, тайным, прямым и равноправным голосованием. То, о чем Россия мечтала уже 30 лет, – настоящий демократический орган управления – казалось, вот-вот должно было появиться.
Очень скоро стало ясно, что Учредительному собранию отводится главная роль. В те дни, когда в Петрограде боролись политические силы будущего, на железнодорожных станциях запада России разыгрывался довольно грустный спектакль. Царь, отрезанный из-за транспортных проблем от столицы и испытывающий трудности с телеграфной связью, 2 марта получил от Родзянко совет отречься от престола. Его главные генералы поддержали эту позицию, так что у царя почти не осталось выбора. Законным наследником престола был его страдавший гемофилией 12-летний сын Алексей. Однако Николай – заботливый отец семейства и, до последнего, недалекий политик – беспокоился о здоровье Алексея и решил передать корону не ему, а собственному брату Михаилу Александровичу. С трудом удерживающиеся на своих позициях власти в Петрограде еще могли согласиться на то, чтобы трон отошел законному наследнику – мальчику со слабым здоровьем, однако произвольная замена его зрелым, обладающим военным опытом великим князем выглядела совсем иначе. И было совершенно не ясно, как отнесется к сохранению монархии толпа. Михаил сразу решил уйти от ответственности и 4 марта опубликовал манифест, предоставляя Учредительному собранию право принимать все решения о будущем династии Романовых, в том числе о том, кому носить корону.
С самого начала приготовления к созыву Учредительного собрания считались главным и самым срочным делом в работе Временного правительства. Важнейшие его решения либо расценивались так же, как временные, либо откладывались до момента созыва Собрания. О его создании глава Временного правительства говорил как о «важнейшей священной задаче»{187}. На одном из ранних координационных совещаний между Петроградским советом и Временным правительством обе стороны подчеркнули, что Собрание должно быть созвано как можно скорее. В «мартовском», полном эйфории настроении после Февральской революции все политические партии воспринимали Учредительное собрание с огромным энтузиазмом. Они настаивали на том, что работа по подготовке должна завершиться как можно скорее. Надеялись, что Собрание будет созвано через три-четыре месяца, т. е. в июне.
Однако уже ощущались политические и организационные трудности. В большой, все еще воюющей стране разработать выборные законы, составить списки избирателей и организовать выборные пункты было сложнейшей задачей. Все это нужно было делать на базе органов местного управления, которые в тот момент сами претерпевали радикальные изменения. Эта ситуация давала политическим фракциям, у которых имелись причины не желать проведения выборов, поводы задерживать их. Партия эсеров, представлявшая в основном крестьян, не хотела, чтобы выборы провели до осени, так как нужно было убирать урожай. Тем временем правые партии были рады задержке, поскольку надеялись, что «бушующее море революции» успокоится. По иронии, понятной в свете последовавших событий, именно большевики активнее других настаивали на ускорении приготовлений, обвиняя другие партии в том, что они не стремятся к демократии{188}.
Дело увязло в трудностях. Только в мае политические партии договорились о главных принципах организации выборов (тайном голосовании, пропорциональном представительстве и всеобщем избирательном праве). После этого, однако, они учредили необычайно неповоротливый, размером почти с парламент, специальный совет из адвокатов, чтобы превратить эти договоренности в закон о выборах. По разработанному к июню расписанию выборы должны были быть проведены 17 сентября, а Учредительное собрание – начать работать 30-го. Однако, как отмечала в июне одна из газет в статье под заголовком «Последний шанс», в этом случае шла борьба двух принципов – принципа максимального совершенства и принципа наибольшей скорости. Два месяца назад, несомненно, превалировал первый принцип. Теперь же настала очередь второго{189}. По мере того как Февральская революция уходила все дальше в прошлое, слабел и всеобщий энтузиазм по поводу Собрания. Другая газета в то же самое время выражала от лица многих людей беспокойство: доплывет ли государственный корабль до порта Учредительного собрания? Удастся ли Временному правительству и народовластию сохранить единство государства до появления правителя?{190}
Так называемые «июльские дни», в которые Временное правительство чуть не стало жертвой большевистского восстания, одновременно остановили движение вперед и сделали срочный созыв Собрания еще более актуальным. Реакция правительства последовала в середине июля: оно требовало от различных органов удвоить усилия для соблюдения сроков. Социалистические партии требовали, чтобы выборы были ускорены. К этому времени уже было ясно, что поставленные сроки нереалистичны. На местные выборы и опубликование выборных листов отводилось 40 дней. Затем следовали выборы в Учредительное собрание. Это просто невозможно было осуществить до середины сентября{191}. Либералы отнеслись к этому довольно спокойно: обострение революции означало, что им не добиться успеха на выборах, когда бы они ни проводились. Социалистические партии убедить было сложнее, однако 9 августа они наконец тоже дали фатальное для них согласие на то, что выборы будут перенесены на 12 ноября. Учредительное собрание должно было начать заседать 28-го{192}.
Временное правительство, все восемь месяцев своего существования с трудом выживавшее в условиях кризиса, видело, что Совет приобретает все большее влияние. Мучения Временного правительства закончились с большевистским переворотом 27 октября. На смену ему пришел Совет народных комиссаров (Совнарком) под руководством Ленина, чей авторитет поначалу совсем не казался непререкаемым. Для оппозиционных партий переворот только усилил значение предстоящих выборов в Учредительное собрание: настанет момент, когда демократически избранный орган примет власть у никем не избранных большевиков. До переворота и среди самих большевиков шли дискуссии об отношении партии к Учредительному собранию. Ленин активно отстаивал ту точку зрения, что советская власть должна всегда преобладать над «буржуазной демократией»{193}. Однако официальной позицией большевиков была твердая поддержка Учредительного собрания. Большевики настаивали на том, что только им можно доверить сформировать Учредительное собрание: они сделают это так, как не сможет контрреволюционное Временное правительство. Сознавая неустойчивость своего положения, большевики, несмотря на противостояние Ленина, придерживались этой позиции и после переворота. Совнарком даже издал декрет о том, что останется у власти лишь до созыва Собрания. Но, по мере того как шли приготовления к выборам, большевики все усиливали свою хватку. Выборы начались 12 ноября. В огромной стране голосование заняло почти две недели. Имели место небольшие нарушения; оккупированные территории проголосовать не могли, так как война все еще шла. Тем не менее процедура была на удивление чисто и хорошо организована. Это были первые в российской истории свободные выборы – и единственные, по крайней мере еще на 70 лет. Проголосовало более 40 млн человек – около половины от имеющих избирательное право.
После Октябрьского переворота многие оппозиционные партии пытались превратить выборы в референдум о большевистском режиме. До некоторой степени им это удалось: этот референдум большевики проиграли. Им досталось около четверти голосов (хотя с большим перевесом в некоторых ключевых местах – более 70 % голосов солдат как в Москве, так и в Петрограде). Что неудивительно для аграрной страны, победителем стала крестьянская партия – эсеры. Проиграли правые либералы – кадеты, получившие меньше 8 %, а ведь именно в них большевики видели главную угрозу из-за высокого процента голосов за них в крупных городах.
Большевистский режим столкнулся с серьезной проблемой: у Учредительного собрания будет демократическая легитимность, которой нет у них. Они только успели прийти во власть и теперь вот-вот окажутся за дверью? С таким поворотом событий они мириться не собирались. Еще до окончания подсчета голосов Совнарком объявил, что открытие Учредительного собрания, назначенное на 28 ноября, откладывается на неопределенное время. Согласно заявлению Совнаркома, в процессе голосования имели место «злоупотребления», которые могли стать основой для проведения повторных выборов. Совнарком потребовал расследования этих «злоупотреблений». Небольшевики ответили на это организацией Союза защиты Учредительного собрания. Двадцать восьмого ноября, в день, когда Собрание должно было начать свою работу, они провели большую демонстрацию и устроили его символическое открытие в Таврическом дворце, где оно должно было размещаться.
Большевики ответили жестко. Таврический дворец окружили войска, демонстрантов объявили контрреволюционерами. И, как намек на то, чего следовало ждать от большевиков дальше, была запрещена ведущая правая партия – кадеты. Ее лидеров арестовали, печатные станки уничтожили. Тот факт, что примерно в это же время – 7 декабря – была образована ЧК, не является совпадением. Так появилась советская тайная полиция, работавшая вне закона и ставшая прямой предшественницей КГБ.
Но решения о том, что делать с Учредительным собранием, все еще не было. По словам одного консервативно настроенного наблюдателя, Учредительное собрание стало для большевиков костью в горле{194}. Их положение было пока слишком ненадежно, а партия внутри слишком неоднородна для того, чтобы отодвинуть в сторону результат более чем 30-летнего ожидания и 40-миллионного голосования. К 12 декабря Ленин нашел решение. Он заявил, что выборы не имели законной силы, так как со времени их проведения в общественном мнении произошли изменения. Необходимо решительно бороться против контрреволюционных настроений сторонников Учредительного собрания. Собрание может быть созвано, однако его члены должны быть отозваны и назначены повторно местными Советами (мандаты на оппозиционных депутатов следовало постепенно исключить). Был установлен кворум в 400 из 800 членов (это означало, что теперь, когда партия кадетов была запрещена, Собрание оставалось без кворума, если большевики покидали зал заседаний). То есть теперь Собрание могло проводить только политику, продвигаемую Советами, в которых доминировали большевики