{212}. Более вероятно тем не менее, что он в этой очень неопределенной и быстро меняющейся военной и политической ситуации сентября и октября 1918 г. рассматривал различные варианты дальнейших действий. Одной из открывшихся перед ним на тот момент возможностей была перспектива примкнуть к антибольшевистским силам, которые собирались на Урале и в Западной Сибири. Другой путь – пробиваться еще дальше на запад, если только это будет возможно, и присоединиться к войскам генералов Алексеева и Деникина: было известно, что эти два генерала старой армии ведут успешную борьбу в изоляции, укрепляя позиции Добровольческий армии на Северном Кавказе. Есть лишь косвенные и полученные, что называется, задним числом свидетельства того, что Колчак отправился в дальний путь, рассчитывая стать – возможно, с помощью британцев – региональным (и уж точно не всероссийским) военным диктатором. Он уезжал из Владивостока, когда ни Временного всероссийского правительства, ни Директории еще даже не существовало{213}.
Неудивительно, что, попав в Западную Сибирь, Колчак присоединился к новому антибольшевистскому правительству и его вооруженным силам: человек с его способностями, политической репутацией и обладающий поддержкой Запада вызывал интерес. Позже адмирал говорил, что получил приглашение участвовать в Совете министров Временного всероссийского правительства от генерала Болдырева – командующего вооруженными силами Директории, а уж Болдырев-то точно не собирался Директорию свергать{214}.
Хотя генерал-лейтенант Болдырев носил в сентябре 1918 г. звание Верховного главнокомандующего вооруженными силами, у него не было такой, как у Колчака, репутации у английского и французского правительств и их представителей в России. Еще важнее то, что сам Болдырев симпатизировал политикам – центристам с левым уклоном. Крестьянский сын, Болдырев вырос на армейской службе до заместителя начальника штаба Северной группы войск. Этот пост под началом генерала Рузского он получил зимой 1916–1917 гг. В конце осени 1917-го он недолгое время командовал 5-й армией, а в начале июля 1918-го вступил в Союз возрождения России – влиятельную подпольную организацию, включавшую активистов левого крыла партии кадетов и правых эсеров. Среди ее лидеров были Авксентьев и Зензинов. Представляется крайне маловероятным, чтобы правые сибирские политики предложили роль военного диктатора Болдыреву, да к тому же он вряд ли бы принял ее{215}.
Став 4 ноября военно-морским министром, адмирал Колчак сразу же отправился из Омска в 12-дневную поездку с инспекцией в войска, сражавшиеся примерно в 1000 км к западу, на Северном Урале. Генерал Нокс, со своей стороны, 5-го отправился поездом во Владивосток. Некоторые авторы обвиняют обоих в том, что они намеренно отсутствовали в Омске, чтобы их не сочли явными участниками переворота. Однако можно посмотреть на это иначе: если бы кто-то из этих двоих планировал свержение Директории, он предпочел бы находиться в момент путча на месте. Один из главных организаторов переворота – В. Н. Пепеляев – 5 ноября написал в дневнике, что Колчак заявил о неготовности взять в свои руки власть при данных обстоятельствах. В то же самое время Нокс известил Министерство обороны, что он не рекомендовал Колчаку уступать уговорам правых офицеров и соглашаться принять верховную власть, так как «в настоящее время такой шаг будет фатальным»{216}.
Несомненно, большое значение имеют действия Колчака в дни и часы, предшествовавшие утру 18 ноября. Был ли он активным участником заговора, который сделал его военным диктатором, или события действительно застали его врасплох, так что он согласился «принять бремя власти», лишь когда переворот стал свершившимся фактом? Колчак приехал в Омск накануне переворота, 16 или 17 ноября{217}. Он заявлял, что узнал о ночных арестах членов Директории только 18-го, находясь дома, когда его разбудили в 4 часа утра. Это вполне может быть правдой. Мало кто из историков пытался доказать прямое участие адмирала в перевороте, и одно из лучших описаний произошедших тогда событий – сделанное британским историком Питером Флемингом – исключает его прямое участие{218}.
Мнения о роли в перевороте британских дипломатических и военных представителей также разнятся. Генерал Морис Жанен, прибывший в Омск через несколько недель после переворота в качестве старшего французского военного представителя, позже утверждал, что переворот был произведен при поддержке британских военных советников или даже организован ими{219}. На момент переворота в Омске находились два русскоговорящих британских офицера, которые поддерживали контакты с омскими политиками и военными, – подполковник Нилсон и капитан Стивени. Ни один из них не был сторонником Директории, так что они могли на словах выразить поддержку кому-то из заговорщиков или заверить их в своих симпатиях{220}. Тем не менее кажется маловероятным, что они сумели все организовать сами. Еще одним важным фактором, связанным с Великобританией, было присутствие Мидлсексского батальона, который размещался в Омске и у которого имелся по крайней мере потенциал для противодействия антиперевороту. Тем не менее никто из историков не выдвигает предположения, что этот батальон получил приказ о ведении действий против Директории или что он принял активное участие в событиях 17–18 ноября.
Согласно исчерпывающему описанию событий, сделанному Ричардом Уллманом, британское правительство и МИД определенно к ним не причастны. Невозможно что-либо заключить относительно участия или неучастия представителя Министерства обороны Нокса, однако, по мнению Уллмана, он разве что горячо симпатизировал перевороту. По мнению Уллмана, британские нижние чины, находившиеся в то время в Омске, не поощряли переворот, но и не осуждали его. Генерал Нокс, покинувший Омск почти за две недели до путча, впоследствии отрицал какую-либо роль в нем Великобритании{221}. И что самое главное, на упоминавшихся выше важных совещаниях 13–14 ноября, посвященных послевоенной политике в отношении России, британский Военный кабинет решил «признать Омскую директорию фактическим правительством»{222}. В то же время об этом важном событии британские политики публично не объявляли, и о нем уж точно не были оповещены сотрудники, находившиеся в Сибири.
Более уверенно мы можем судить о действиях известных нам заговорщиков, а не о Колчаке, которому в конечном итоге предстояло пожинать плоды этого заговора{223}. Во главе же его, по-видимому, стояли В. Н. Пепеляев и И. А. Михайлов – люди гражданские, а также заместитель начальника штаба Сибирской армии полковник А. Д. Сыромятников. Представляется более вероятным, что заговорщики действовали по собственной инициативе. У них имелись серьезные мотивы. Долгое время они враждебно относились к эсерам, и это негативное отношение усилилось после манифеста Чернова. Генрих Иоффе в своей работе, написанной в советское время, вполне убедительно делает упор на интригах партии кадетов и подпольной организации «Национальный центр», а Пепеляев играл заметную роль в обеих{224}. Эти «младотурки» были амбициозны: Пепеляеву было 34 года, Сыромятникову – 31 год, а Михайлову – всего 26 лет. Очень возможно, что Колчака они надеялись использовать просто как номинального руководителя.
Обращает на себя внимание и то, что переворот был принят старшими (и более осторожными) представителями омского военного и политического руководства. К аресту Авксентьева и Зензинова они отнеслись как к свершившемуся факту. В написанном в апреле 1919 г. частном письме к Михайлову Сыромятников ставит ему в заслугу то, что тот добился от вышестоящих действий, которых иначе от них было бы не дождаться{225}. Ни в самом Омске, ни со стороны иностранных держав требований восстановить Директорию не прозвучало.
Что касается адмирала Колчака, то он вовсе не был обязан принимать «крест этой власти». Однако, как он заявил в своем обращении, ему не хотелось идти «по гибельному пути партийности». Во время суда над ним в 1920 г. Колчак вспомнил одну из своих бесед с генералом Ноксом в Японии. Колчак тогда говорил о значении вооруженных сил:
«Я сказал, что организация власти в такое время, как теперь, возможна только при одном условии, что эта власть должна опираться на вооруженную силу, которая была бы в ее распоряжении. Этим самым решается вопрос о власти, и надо решать вопрос о создании вооруженной силы, на которую эта власть могла бы опираться, так как без этого она будет фиктивной, и всякий другой, кто располагает этой силой, может взять власть в свои руки».
У Колчака, несомненно, не было времени ни на эсеров, ни на Учредительное собрание, на котором зиждилась их власть. «Общее мнение всех лиц, с которыми мне приходилось сталкиваться, было таково, что только авторизированное Учредительным собранием правительство может быть настоящим, но то Учредительное собрание, которое мы получили, которое было разогнано большевиками и которое с места запело "Интернационал" под руководством Чернова, вызвало со стороны большинства лиц, с которыми я сталкивался, отрицательное отношение. Считали, что оно было искусственным и партийным. Это было и мое мнение. Я считал, что если у большевиков и мало положительных сторон, то разгон этого Учредительного собрания является их заслугой, что это надо поставить им в плюс»