му, что почтовые лошади заказаны к шести часам вечера. Чувство глубокого восхищения Александром, изумление при виде выдержки и сил русской армии – вот что вынес Нарбонн из этого посольства.
Вскоре я узнала в Товиани, что государь соблаговолил назначить фрейлинами при императрицах девиц Доротею Морикони, Марию Грабовскую и меня, а также двух молодых особ, в то время находившихся в Вильне, а именно девиц Гедрой и Вильхонскую. Император сам передал моему отцу три футляра с бриллиантовыми значками, изображавшими соединённые шифры императрицы-матери и императрицы Елизаветы. При этом государь любезно указал ему на то, что он этим уплачивает долг товианского гостеприимства. Мой отец приехал тогда за мной, чтобы везти меня в Вильну.
На следующий день после моего приезда я отправилась в церковь, где император должен был присутствовать при богослужении. Был воскресный день. В церкви собралось многочисленное, блестящее общество. Я в первый раз присутствовала при торжественном православном богослужении. Я нашла, что облачение архимандритов[6], их широкие фиолетовые мантии, длинные, распущенные волосы, спускавшиеся на грудь, волнистые бороды, наполнявшее церковь благоухание ладана, золочёные двери, которые в определённые службой моменты открывались и закрывались, – все это подходило к величественности христианского богослужения. В особенности пение без инструментального аккомпанемента поразило меня красотой своей божественной простоты. Пела Петербургская Императорская капелла.
В этот самый день, в то время, как мой отец обедал при дворе, обер-гофмаршал подошёл к нему и сказал: «Ваша дочь будет ли дома сегодня вечером? Император предполагает посетить ее и даже написал императрице, что он сделает визит одной фрейлине. И возможно, – прибавил, смеясь, граф Толстой, – что император при этом не принял в расчёт хозяина дома».
Тогда отец написал мне карандашом записку, чтобы предупредить меня, и послал ко мне придворного курьера.
Император приехал около семи часов вечера, в дрожках. Отец мой встретил императора внизу, на лестнице. Я приняла его у двери прихожей и в кратких словах выразила, как я счастлива, что государь соблаговолил предупредить своим посещением выражения моей почтительной благодарности.
Император стал уверять, что мне не за что благодарить его, что, наоборот, он благодарит меня за все моё внимание к нему в Товиани, и добавил, что он явился, чтобы выразить мне своё нижайшее почтение. Я привожу эти слова, чтобы дать понятие о свойственном этому государю рыцарском обращении. Входя в гостиную, государь потребовал, чтобы я села на диван. Сам он взял стул и положил шляпу на пол.
Так как мой отец продолжал стоять, несмотря на обращённое к нему Его Величеством приглашение сесть, – государь вдруг встал со словами: «Если вы не сядете, граф, я тоже буду стоять».
Мой отец повиновался.
Император стал говорить о Товиани и, смеясь, сказал моему отцу, что я обвинила его в том, что он будто бы принял меня за провинциалку. Затем он обратился ко мне тоном просьбы, тогда как он мог приказать, и спросил, не приеду ли я в Петербург? Так как я опустила глаза, не отвечая на это несколько смутившее меня предложение, государь, продолжая, сказал тоном столь пленительной мягкости: «Так разве это невозможно?» – «Ваше Величество, – отвечала я наконец, – я сочту это за счастье».
«В данный момент, – продолжал император, – не время приезжать в Петербург. Но я надеюсь, что вы приедете позднее, и мы постараемся как можно лучше принять вас и доставить вам разные развлечения».
Государь очень хвалил окрестности Вильны. И так как я говорила о красивых загородных домах в окрестностях Петербурга и о красоте Невы, государь сказал: «Да, искусство всё у нас сделало, чтобы победить природу, ведь Петербург расположен среди диких болот. Мы всё покажем вам, когда вы приедете. У нас ужасный климат, – прибавил он, – когда у нас в сезоне наберётся пятнадцать хороших дней, мы говорим, что лето было чудное».
Император сообщил мне, что он только что приобрёл имение генерала Беннигсена, Закрет, в полуверсте от города, что он теперь виленский гражданин и приобрёл право носить местный мундир.
Я осмелилась выразить сожаление, что государь не приобрёл Верки, старинную, красивую резиденцию виленского епископа, князя Массальского. Его обширный замок, лучшей итальянской архитектуры, расположен на лесистой горе, откуда открывается обширный вид на окрестные деревни, на Вильну, отстоящую от него на расстоянии одной мили, и на протекающую у подножия горы Вилию.
Император ответил, что такая прихоть стоила бы слишком дорого для него, и прибавил к этому другую шутку, – что имение это должен бы приобрести мой отец. Граф возразил, что он отец семейства. «Так что же, – отвечал государь, – тем более: вы дадите это имение вашей дочери, которая будет там хозяйничать, и это будет прелестно».
Разговор скоро принял более серьёзный оборот: он перешёл на политические темы. Не высказываясь по вопросу о современных обстоятельствах, император стал уверять, что намерения его самые миролюбивые, что, во всяком случае, он решил не предпринимать враждебных шагов. Наконец, что счастье его подданных всего ему дороже и что бедствия настоящего времени доставляют ему много страданий. Мой отец сказал, что литовцы сожалеют, что эти несчастные обстоятельства не позволяют им высказать всю их преданность Его Величеству. Все они знают, что император хочет быть отцом своих подданных. Император ласково ответил, что он постарается оправдать снисходительное о нем мнение.
Уезжая, Александр со свойственной ему преувеличенной милой любезностью извинился передо мной, что он докучал мне и злоупотребил моим терпением.
Мои подруги из Товиани тоже ездили в Вильну благодарить государя, который сделал им визит в моем присутствии. Вспоминаю одну фразу императора, которая произвела большую сенсацию среди поляков его свиты, узнавших о ней через меня: быть может, они дали ей другое истолкование, чем то, которое имел в виду государь.
Подали чай. Государь взял хрустальный кубок со сливками и подал его дамам. Когда настала моя очередь, он спросил, сколько мне налить сливок. «Ваше Величество, я пью чай по-английски», – отвечала я. «Лучше бы по-польски», – сказал Александр со свойственным ему тонким взглядом.
В то время в Вильне занимались подготовлением к празднеству в императорском доме, в Закрете. Над нашими головами готова была разразиться гроза, и между тем все беспечно думали лишь об удовольствиях и о том, какое счастье иметь Александра в Вильне. Мы не только не предвидели его отъезда и приближения к Неману наполеоновских войск, но мы не знали даже, что французы уже прошли через Германию. В Литву не пропускали никаких вестей. Никогда еще политика не была окутана столь непроницаемой завесой.
В саду Закрета строили для танцевального зала окружённую колоннами длинную открытую галерею, в полукруге ее предполагалось устроить обширный луг, усеянный цветами. Работа эта поручена была казённому архитектору, профессору Шульцу.
Мой отец, будучи в Закрете, заметил архитектору, что глубина фундамента не соответствует высоте галереи и толщине колонн. Шульц сознался, что замечание это вполне справедливо, но он сказал, что недостаток этот он исправит, соединив верхнюю часть колоннады со срубом крыши.
На следующий день вся галерея обрушилась со страшным треском.
По счастью, это случилось в обеденный час рабочих. Тем не менее, один из них был раздавлен при обвале. Обезумев при этом зрелище и, быть может, опасаясь, что его заподозрят в тайных сношениях с французами, не доверяя снисходительности государя, несчастный Шульц бежал. За ним бросились в погоню по его следам, но нашли лишь его шляпу на берегу реки: несчастный утопился! В самом деле, какой страшной катастрофой кончилось бы это событие, случись оно дня на два позднее, во время бала.
Государь, вся его военная свита, командовавшие войсками генералы, много известных лиц, – неизбежно погибли бы при этом ужасном крушении. Французы, не обнажив своих шпаг, выиграли бы целую кампанию.
Тем не менее, празднество в Закрете состоялось. Я никогда не видала такого великолепного праздника и таких весёлых прощаний, ибо, кроме посвящённых в тайну лиц, никто не мог еще предвидеть, что бал этот будет сигналом отъезда государя и отступления русских войск.
В восемь часов вечера все собрались в парке Закрета. Вечер был прелестный, небо слегка заволакивало облаками как бы для того, чтобы предохранить нас от жаркого солнца. Дамы в покрытых цветами элегантных туалетах уселись в круг на паркетной площадке, на лужайке, занимавшей место галереи и украшенной благоухающими померанцами.
Толпа лиц, привлечённых любопытством и в особенности желанием созерцать своего государя, разбилась на отдельные кружки. Со всех сторон в различных местах парка раздавались гармоничные звуки духовых инструментов: это музыканты императорской гвардии играли избранные номера. Блестящее собрание разряженных женщин, военных в богатых мундирах и орденах с алмазами, рассыпавшаяся на зелёной лужайке огромная толпа, пестревшая разнообразными и блестящими цветами своих одежд, старые деревья, образовывавшие обширные пространства зелени. Река Вилия, отражавшая в своём извилистом течении и лазурное небо, и розоватые оттенки солнечного заката. Лесистые вершины гор, исчезавшие в туманном горизонте, – все представляло чудную картину. Но вот появился государь… и все взоры сосредоточились на нем одном.
Государь был в этот день в форме Семёновского полка, с отворотами небесно-голубого цвета, который удивительно шёл к нему. Государь обошёл круг дам, которым он не позволил вставать даже тогда, когда он к ним обращался. Затем он вступил в разговор с некоторыми из присутствующих мужчин.
Дам пригласили освежиться прохладительными напитками. Затем государю предложили открыть бал на площадке, чтобы собравшаяся толпа могла насладиться этим зрелищем. Со свойственной ему любезностью государь согласился и пригласил на полонез госпожу Беннигсен, исполнявшую роль хозяйки бала. Затем он танцевал с г-жой Барклай де Толли, потом со мной, и при звуках музыки мы поднялись в главную танцевальную залу, обширную и ярко освещённую.