Я не стану повторять здесь все комплименты, с которыми государь соблаговолил обратиться ко мне, так же, как ко всем присутствующим дамам: подробности эти заняли бы слишком много места, безграничная галантность государя не поддаётся описанию. Никто в такой степени не обладал искусством придать грациозный оборот самым обыкновенным выражениям, и удивительным тактом, проистекавшим не только от находчивости, но и от редкой сердечной доброты.
Желая узнать, предполагаю ли я вернуться в Товиани или остаться с отцом, государь прибавил: «На месте графа я никогда бы не расставался с вами!».
Государь удалился во время ужина, который был сервирован без всякого этикета на двух небольших столах, в саду. Было так тихо, что огни не гасли, и блеск иллюминации, озарявшей часть парка, фонтана и реки с ее островами, – казалось, соперничал со звёздами и с мягким светом луны. Говоря со мной, император назвал луну, весьма, по-моему, непочтенно, – фонарём, заметив, что это лучшая часть иллюминации.
Кто бы подумал, при виде любезности и оживления, проявленных в этот вечер Александром, что он как раз во время бала получил весть, что французы перешли Неман и что их аванпосты находятся всего в десяти милях от Вильны!..
Шесть месяцев спустя Александр говорил мне, как он страдал от необходимости проявлять весёлость, от которой он был так далёк. Как он умел владеть собой!
Три дня после празднества в Закрете император покинул Вильну и отправился в свою главную квартиру, в Свенцяны. Надеясь, что пребывание Его Величества продолжится и, не предвидя ожидавших нас событий, отец мой собирался устроить праздник в честь Александра.
В минуту своего отъезда государь издал красноречивый приказ по войскам, вызвавший всеобщий энтузиазм среди военных, восхищенных тем, что государь согласился стать во главе армии. «Я с вами, – сказал он, – на зачинающего – Бог!» Слова эти явились как бы вдохновением свыше.
Какая разница между благородным, религиозным тоном, характеризующим приказы Александра, верившего лишь в правоту своего дела и более всего в заступничество неба, – и властным тоном приказов Наполеона, не признававшего другого божества, кроме того, которое он приковал к своей колеснице, – Фортуны!
Не одни русские войска покинули Вильну, но и частные лица из русских поспешили уехать со своими жёнами, детьми, со всем своим имуществом… Ввиду такой экстренной необходимости отъезжавшим были предоставлены все лошади города, а также частных лиц, за исключением моего отца. Между тем отец мой не стал даже из предосторожности прятать их, как сделали некоторые другие лица, поставившие своих лошадей на чердак, где полиция не догадалась искать их.
Прошло всего два дня между отъездом императора Александра и вступлением французов, но, вследствие волнения и тревоги, время это показалось нам смертельно долгим.
На улицах не слышно было лошадиного топота, но люди бегали взад и вперёд, сообщая друг другу тревожные и почти всегда неверные вести. Одни говорили, что под стенами города будет дано сражение, и советовали мне бежать в горы, так как пули разрушат наш дом. Другие, с бледными, перепуганными лицами, прибегали сообщить, что русские, отступая, подожгут город. Наконец третьи уверяли, что они видели, как император Александр без мундира ходит по улицам и старается успокоить местных жителей, обещая не оставлять их. Генерал-губернатор Корсаков, уезжая, уверял моего отца, что бояться нечего.
Изумление, недоумение, вызываемые ожиданием великих событий, не оставляли в моей душе места для тщетных страхов. Притом, последние не помогают в опасности и лишь убивают ту твёрдость духа, которая так необходима во всех обстоятельствах жизни.
Глава VIВступление французской армии в Вильну. Положение Литвы. Анекдоты
В ночь с 15 на 16 июня н. ст. русские войска выступили из города в полном порядке и внушительном безмолвии. Нет, это не было бегство, как уверяли некоторые. В восемь часов утра отряд французской кавалерии марш-маршем бросился в город, чтобы отстоять подожжённый русскими мост. Трудно передать волнение, которое я испытала при виде поляков, которые бежали во весь опор, сабли наголо, но с весёлым видом, махая своими флагами национальных цветов, которые я видела впервые.
Я стояла у открытого окна. Они, проходя, поклонились мне. При виде этих истинных соотечественников сердце моё умилилось. Я почувствовала, что родилась полькой, что сознание это вновь пробуждается во мне. Слёзы радости и энтузиазма залили моё лицо. Это была чудная минута, но она промелькнула, как миг.
Всюду царило общее опьянение. Во всем городе раздавались торжествующие крики. Жители спешили вооружаться. Русские побросали много оружия в Вилию. Разные лица из подонков населения поспешили вытащить его из реки. Неуклюже нацепив эти орудия на своё рабочее платье, они ходили по улицам, собирались на площади городской думы, бросая в воздух свои шапки, с шумными патриотическими возгласами.
Более мудрый и осторожный, мой отец основательно боялся этих патриотических движений. «Сумасшедшие! Безумцы! – восклицал он. – Русские в нескольких шагах от нас: кто может предвидеть, куда они направятся и что затем воспоследует?»
Я помню, что через три дня после вступления французов, при виде беспорядка, царившего в этой громадной армии, и отсутствия в ней дисциплины, непредусмотрительности вождей ее, их фаталистической веры в то, что они называли «счастьем императора» (этим громким словом французские офицеры и придворные Наполеона всегда отвечали, когда им возражали по поводу этой кампании), – при виде всего этого у моего отца явились роковые предчувствия относительно исхода этой войны.
Шестьсот тысяч человек всех европейских национальностей, подчинённые наполеоновской политике, шли двумя линиями, без провианта, без жизненных припасов, в стране, обедневшей благодаря континентальной системе и недавно еще систематически разорявшейся огромными контрибуциями.
Один русский генерал предложил даже императору Александру опустошить всю Литву, вывести из нее всех жителей и оставить наполеоновским армиям лишь обширные пустыни. Но чувствительный Александр отверг эту меру, быть может, полезную, но жестокую и бесчеловечную. Были сожжены лишь все хлебные магазины и мельницы. Вступавшая в Вильну французская армия в течение трёх дней терпела недостаток в хлебе. Всех городских булочников тотчас взяли в армию, и вопреки словам генерала Жамини, утверждавшего, что «с голоду умирают лишь в осаждённом городе», голод жестоко дал себя знать виленским жителям, особенно тем, кто заранее не обеспечил себя жизненными припасами и мукой.
Местности, расположенные на пути Великой армии, подверглись разорению и грабежу, жатва их была преждевременно срезана для кавалерии, поэтому они не могли удовлетворять запросам столицы и не смели даже высылать съестные припасы по дорогам, наводнённым мародёрами. Впрочем, беспорядки в армии являлись следствием взглядов вождя, ибо, перешедши Неман, Наполеон в приказе войскам объявлял, что здесь начинается русская территория.
Вот как входил в Литву этот столь желанный освободитель!
Вследствие этого приказа французские войска стали смотреть на Литву и относиться к ней как к неприятельской стране, и между тем, как ее обитатели, одушевлённые патриотическим энтузиазмом, бросались навстречу французам, они вскоре подверглись разорению и оскорблениям со стороны тех, кого они считали орудием своего освобождения. Принуждённые отдать на разграбление свои дома и поместья, они бежали в глубь лесов, унося с собой самое дорогое своё достояние: честь своих жён и дочерей.
Рассказы о насилиях, совершаемых войсками в деревнях, ежедневно поражали наш слух и наполняли скорбью наши сердца. Вильна, казалось, превратилась в театр войны. Беспрерывно шли бесчисленные войска. Солдаты располагались на биваках среди улиц. Раздавалось бряцание оружия, слышался звук труб, ржание лошадей и смесь различных наречий. И когда, утомлённая зрелищами, последовательно представлявшимися моим взорам, я поднимала глаза к небу, чтобы отдохнуть на более отрадной картине, мне казалось, что и на облаках двигаются войска; и воображение моё с ужасом рисовало страшные видения Апокалипсиса.
Между тем пылкие французы, удивлённые овладевшим всеми упадком духа, стремились отстранить все препятствия, уничтожить все затруднения. От Литвы требовали солдат и денег. Наскоро организовалось временное правительство. Старались пробудить национальное самолюбие посредством зажигательных речей. «У вас нет патриотизма, – говорили французские чиновники, – нет стойкости и энергии». И литовцы говорили друг другу, чтобы подбодриться: «Мы подвергнемся разорению, но будем поляками!» Что могло поддержать при этом их уверенность? Французский Магомет даже не соблаговолил дать им иллюзии в залог их надежд и принесённых жертв.
Наполеон вступил в Вильну встревоженный и недовольный. Лёгкость этого завоевания некоторым образом пугала его. У него было достаточно здравого смысла, чтобы видеть, что отступление русских вызывалось не страхом перед его именем, но что оно скрывало глубоко задуманный план действий. «Я полагал, – сказал он, – что взятие Вильны обойдётся мне, по крайней мере, в двадцать тысяч человек».
Наполеон пришёл в бешенство, узнав, что Россия заключила мир с Турцией и что он не может надеяться на благоприятную диверсию ни на юге, ни на севере.
Отсутствие съестных припасов, беспорядки в армии, ошибки принца Жерома, брата императора, постоянные потери, которые терпела кавалерия, – все вместе предвещало неизбежный печальный исход кампании, но роковой гений Наполеона толкал его вперёд, и таким образом, от одной иллюзии к другой, он шёл к своей погибели, отталкивая истину, как страшное видение, невыносимое для его взоров.
На общей аудиенции в императорском замке Наполеон в бессвязных, туманных, неясных словах объявил, что он пришёл, чтобы восстановить Польшу, что в Варшаве собрался сейм