Так как государь встал и собирался уехать, я попросила его разрешения позвать мою мать, но государь пожелал сам подняться к ней и предложил мне руку. Моя мать встретила государя, который поговорил с ней несколько минут стоя и простился с нами, вновь выразив нам свои чувства неизменной дружбы.
Я еще не совсем простилась с ним, я еще раз имела счастье видеть Его Величество на балу у княгини Чарторыской. Так как государь танцевал на этом балу более чем всегда, я позволила себе заметить, что он слишком утомляется перед отъездом. «Да, – сказал государь, – тем более, что я сегодня встал в четыре часа утра, но, – что вы хотите, – надо оживить бал».
Благодаря прекрасному здоровью государя, которое давало надежду, что наши молитвы о его долгоденствии исполнятся, он легко переносил усталость, и один из его адъютантов, граф Ожаровский, рассказал нам, что государь, вернувшись домой после бала, всю остальную часть ночи писал, отправлял курьеров, читал, подписывал доклады и после этой утомительной работы, уезжая, он разговаривал с лицами своей свиты с обычной ясностью мысли и живостью. Правда, что как только Александр сел в карету, он заснул крепким сном и проснулся лишь в сорока милях от Варшавы.
Удивительно трогательна была страстная привязанность Его Императорского Высочества, Великого князя Константина к своему августейшему брату: привязанность эта проявлялась в выражении его лица, во всей его особе, и нет сомнения, что государь никогда не имел более верного и преданного друга.
Глава XXIVОтъезд автора мемуаров во Францию. Взгляд на французов. Уступчивая политика французского кабинета. Взгляды Александра на положение Франции. Эпизоды
В следующем году, когда решился вопрос о моем браке, я обратилась, согласно обычаям русского двора, к обер-гофмейстерине, графине де Литта, чтобы получить от Их Императорских Величеств разрешение на мой брак. Граф сам обратился с этой просьбой в Москве, где двор проводил зиму 1818 года. Он представился государю, который соблаговолил беседовать с ним о его предстоящей женитьбе, поручил передать мне свой привет и разрешил ему вернуться во Францию, чтобы исполнять там обязанности пэра. Я не позволила себе при этом случае прямо написать государю. Между тем, в том же году Александр, встретив в Варшаве мою мать, соблаговолил передать ей, что он искренно желает мне счастья и надеется, что я буду счастлива, так как граф Ш*** пользуется прекрасной репутацией. Государь прибавил, что, не получив от меня никаких вестей, он боится, что я обиделась, что он прислал мне свои поздравления через еврея (того самого, который в 1812 году отвёз мое письмо отцу). Последний приехал в Вильну в моё отсутствие. В случае если бы я передала ему письмо для государя, он получил приказание отвезти ему это письмо в Варшаву. Когда, несколько месяцев спустя, я находилась в Вильне, этот еврей пришёл предупредить меня, что он отправляется в Минск к государю, и спросил, не дам ли я ему письмо для Его Величества. Ввиду этого я написала, что израильтянин, доставивший мне милостивый привет от обожаемого мной государя, показался мне благим вестником. Я прибавила, что уезжаю вскоре во Францию, что воспоминание о милостях, которыми почтил меня государь, никогда не изгладится и по-прежнему будет составлять моё счастье. Еврей вскоре вернулся и привёз нижеследующий приветливый ответ:
«Я очень счастлив, что могу письменно принести вам мою искреннюю благодарность за полученное от вас милое письмо, которое доставило мне большое удовольствие. Так как я имел случай оценить вас, то мои пожелания счастья были вполне уместны при таком событии, как ваш брак. Я позволяю себе повторить их и пожелать вам доброго пути. Да сопутствует вам Божественное Провидение и да хранит Оно вас! Прошу вас удержать мне место в вашем воспоминании и верить, как я ценю его, и примите выражение почтительной дружбы, с которой я к вам отношусь.
Александр».
Это письмо, написанное его рукой, и такой прекрасной рукой, послужило мне во Франции как бы талисманом против предрассудков нетерпимости и злобных наветов. Вскоре после моего приезда во Францию, когда рассеялся туман иллюзий, я вскоре убедилась, как правдива была та картина Франции, которую в беглых чертах набросал Александр, картина, которая раньше казалась мне преувеличенной. Я невольно сравнивала тот холодный эгоизм, тот тон ледяного равнодушия, который, в общем, господствует в парижском обществе. Искусственные потребности, вызванные пустотой, ненасытную алчность, пестроту политических взглядов, размеренный придворный этикет. Я невольно сравнивала все это с ласковой рыцарской приветливостью, столь свойственной русским и полякам. С каждым днём сознание этого различия делалось мне все тяжелее.
Всё вызывало во мне желание покинуть Францию, но я хотела покинуть ее с честью для графа Ш***. В то время речь шла о замещении места в русском посольстве и выбор посланника был предоставлен на волю императора Александра. Так как граф Ш*** не имел настолько влияния в министерстве, чтобы попасть в список кандидатов, он согласился, к сожалению, несколько поздно, чтобы я написала государю и попросила дать ему это место, которое не столько льстило нашему самолюбию, сколько удовлетворяло сердечное наше стремление приблизиться к особе Его Величества.
Когда моё письмо достигло государя, посланником в Россию только что был назначен ла Ферронэ. Назначение это, притом, могло встретить лишь всеобщее одобрение.
В 1820 году я отправилась в Литву, и так как там против графа Ш*** вёлся очень несправедливый процесс, я решилась ехать в Варшаву, где в то время находился государь, чтобы просить его покровительства и правосудия. Я встретилась с Его Величеством на балу у маршала ла Диэт. И так как государь не знал, что я приехала в Варшаву, он выказал при виде меня самое приятное удивление, соблаговолил уверить меня в своём неизменном дружеском расположении. В доказательство он посетил меня на следующий день и сам обратил моё внимание на своё отношение ко мне, вызвавшее самую глубокую мою признательность.
Я приняла Его Величество в гостиной моей матери, которой не было дома, и государь спросил, не занимаю ли я моих прежних комнат в нижнем этаже: он боялся обеспокоить мою мать, ибо никто в мире не обладал утончённой деликатностью в такой степени, как он. Государь соблаговолил затем выразить своё сожаление, что он не мог исполнить мою просьбу по отношению графа Ш***. «Ваше письмо, – сказал мне Александр, – дошло до меня очень не скоро, и уже после назначения господина ла Ферронэ. Притом, когда я в первый раз был в Париже, я уже дал моё слово королю, поручившему спросить у меня, одобряю ли я назначение господина ла Ферронэ на место посланника в Санкт-Петербурге. И когда мне прислали список, среди всех замечавшихся в нем имён (государь назвал их) я не мог не избрать господина ла Ферронэ, прекрасного человека, которого я раньше знал в качестве эмигранта».
Государь обратился ко мне с множеством вопросов, вызванных искренним участием: о моем пребывании во Франции, о моей новой семье и т. д. Он спросил – счастлива ли я, и очень лестно отозвался о графе Ш***. Я ответила Его Величеству, что различие в политических взглядах сеяло во Франции смуту и неприязнь не только в обществе, но и в лоне семейств. «Что же еще нужно французам? – сказал Александр. – Казалось бы, всё соединилось, чтобы дать им счастье. Небо даровало им прекрасную страну, благоприятный для земледелия климат. Они пользуются свободой в той мере, которой можно разумно желать, – и они еще недовольны!» Когда я заговорила о либеральной партии, Александр сказал: «О! Это одно лишь название, – как бы плащ, которым они прикрывают свои дерзновенные намерения. Нет ничего менее либерального, в истинном смысле этого слова, как все, что составляет демагогическую партию во Франции. По вашему браку, по вашим семейным отношениям, – продолжал государь, – вы, несомненно, принадлежите к самому избранному обществу Парижа. В массе есть, без сомнения, лица благонамеренные, но встречаются также и заражённые».
Я угадала мысль государя, но не хотела подчеркнуть ее и потому молчала.
«Я столько просил, умолял, – говорил Александр, – чтобы с самого начала Реставрации держались твёрдого образа действий. Мне не поверили. Печальные последствия этого проявились в трагической смерти герцога Беррийского. Событие это тем более прискорбно, что характер герцога, изменившийся к лучшему, подавал большие надежды». Александр приписывал это роковое событие и вообще все несчастья Франции пристрастию Людовика XVIII к Деказу. Он очень любил Ришельё, высоко ценил его и желал, чтобы он утвердился в министерстве.
Государь с уважением и похвалой отозвался о брате короля (ныне Его Величество Карл X), говоря, что характер его закалился в школе превратностей судьбы. Он также похвалил геройское мужество герцогини Беррийской и, казалось, с нетерпением ожидал результата желанного события, которое должно было утешить благонамеренную часть населения Франции и успокоить Европу. Александр был, по-видимому, в тревожном настроении… и дал мне понять, что он недоволен последними известиями из Франции.
Так как государь спросил меня, почему граф Ш*** не приехал со мной в Варшаву, я пояснила прискорбную причину, лишавшую его счастья представиться Его Величеству, и я воспользовалась этим случаем, чтобы рассказать ему о процессе графа Ш***. Государь сказал, чтобы я представила ему записку об этом деле, и уверил меня, что он с удовольствием будет моим уполномоченным. Когда же я хотела поблагодарить его за все его милости, государь сказал, что это лишнее, что никакой нет заслуги в том, что меня ценят и отдают мне должное.
Я составила краткую записку, но не знала, каким путём доставить ее государю. Я надеялась, что мне удастся поговорить с ним на балу у вице-короля, но я приехала так поздно, задержанная длинным хвостом экипажей, что в ту минуту, когда я входила в зал, государь уже выходил и не заметил меня.