Государь, следивший за рабочими, сделал несколько шагов навстречу нам и, обратившись ко мне, самым любезным тоном выразил надежду, что мне удобнее в новом помещении, чем в гостинице. Александр осведомился, почему я не приехала во дворец накануне, и стал уверять, что он, не теряя минуты, тотчас послал за мной проводника и т. д. Я представила моего сына государю, который очень смеялся тому, что ребёнок называл его большим солдатом.
Возвратившись во дворец, я отослала в Петербург своих наёмных лошадей и написала графу Ш***, сообщая ему о новых милостях государя, я звала его к себе.
Камердинер государя явился затем предупредить, что Его Величество посетит меня в двенадцать часов, и, несмотря на проливной дождь, визит этот состоялся в назначенный час. Государь, с любезностью самого гостеприимного хозяина, соблаговолил осведомиться, довольна ли я своим помещением и достаточно ли оно просторно, чтоб граф Ш*** мог в нем поместиться, при этом он любезно прибавил, что граф Ш*** – его старинный товарищ по оружию. Наконец он спросил не предпочту ли я поместиться в «китайском городе», чтобы быть поближе к графине О***? Одно лишь доброе сердце может внушить такую высшую вежливость и такую деликатность! Александр сказал мне затем, что двор вскоре переедет в Петергоф, и пригласил меня последовать туда за ним. Уже зная от моей матери о положении моих дел, он соблаговолил выразить мне своё участие.
Я кратко пояснила ему все обстоятельства и, прося о предоставлении мне взаймы ссуды из Государственного банка на более выгодных условиях, чем те, которые установлены правилами, я принуждена была сказать государю, что граф Ш*** разделил часть своего состояния между своими детьми и что я приобрела остальную часть, с обязательством, в исполнение последней воли его отца, – уплатить все его долги.
– Из этого следует, – сказал государь, – что у графа Ш*** нет ничего, а у вас – очень мало.
– К сожалению, Ваше Величество, это истинная правда, – отвечала я.
Государь уверил меня в своём неизменном участии ко мне и сказал, чтобы я представила ему записку об этом деле.
Говоря Его Величеству о впечатлении, которое произвёл на меня Петербург, я, конечно, очень восхваляла красоту русской столицы. «Да, – сказал государь, – это красивый город, но, в конце концов, это лишь каменные стены, и вы не найдёте здесь того общества, которое вы оставили в Париже».
Я тогда повторила Его Величеству то, что я имела честь говорить ему раньше: что парижское общество, разъединённое столь различными интересами и взглядами, представляет мало привлекательного, что демон политики овладел всеми французами, что, начиная с бедного извозчика на козлах и торговки, продававшей спички в своей лавчонке, во Франции не было никого, кто бы не считал себя призванным не только читать, но и понимать ходячую газету, в особенности «Constitutionner», что в самых блестящих салонах Парижа речь шла лишь о прениях в двух палатах и об образе действий министерства. Наконец, что по необходимости и к несчастью, среди этого столкновения различных чувств, предубеждений, взглядов, касавшихся столь серьёзных интересов, – салонная беседа должна была с каждым днём утрачивать ту лёгкость, грацию, ту аттическую соль, которые некогда выделяли французов среди всех других европейских наций.
Прощаясь со мной, государь вновь соблаговолил уверить меня в своём участии и дружеском отношении ко мне и просил меня не считать его слова за пустые комплименты.
Генерал О*** и его милая жена, со свойственной им любезностью, предложили показать нам парк Царского Села. Он был отчасти создан государем или, по крайней мере, увеличен им и украшен. По его приказанию парк содержался в таком порядке и чистоте, как я нигде еще не встречала. Тысяча рабочих, ежедневно наполнявших парк, постоянно подметали дорожки, как только кто-нибудь проезжал в карете, верхом, или даже проходил пешком. Подчищали и подрезали газоны, которые были удивительно красивы. В нескольких шагах от дворца и в присутствии государя рабочие эти смеялись, пели. И довольство, которым они, по-видимому, пользовались, вливало в душу чувство радостного удивления при мысли о том, кто давал им счастье.
Самыми замечательными сооружениями парка были – Виндзорская башня, построенная в меньших размерах, но по точному образцу лондонской башни, среди тёмного леса, театр и красивая ферма, одно из любимых развлечений императора Александра, которому интересно было следить там за полевыми работами. В этой ферме, украшенной трельяжем и хорошенькой французской голубятней, можно было увидеть на скотных дворах лучший скот всей Европы – тирольские коровы, швейцарские, венгерские, голландские, холмогорские и т. д., и стадо мериносов, которое паслось в парке. Внутренность фермы была выдержана в голландском стиле: стены из изразцов голубого фаянса, стеклянные шкафы с хозяйственными принадлежностями.
Мне показали великолепно переплетённую счётную книгу, в которой государь ради развлечения сам записывает доходы от своих баранов, и он очень был доволен, что сукно его мундира было выработано из их шерсти.
Эти простые занятия, приближавшие государя к природе, доставляли отдых его уму, утомлённому долгой напряжённой работой. Недалеко от фермы находится жилище лам, за которыми ходит человек, вывезший их из Азии. Эти животные никогда не пользуются свободой. Вид у них печальный и истомлённый. Самая красивая часть парка – озеро, очень большое и настолько глубокое, что по нему плавают большие яхты и миниатюрный корабль. По берегам его виднеются прелестные руины, сооружённые по рисункам Робера. Деревья очень красиво сгруппированы и артистически подобраны по теням. В конце парка возвышается триумфальная арка, украшенная оружием, со следующей, трогательной по своей красоте, надписью на русском и французском языках: «Моим дорогим товарищам по оружию».
Меня провели сводом, походившим на пещеру Понзилиппа: это была скала, высеченная в виде свода, – игра природы, так как почва здесь везде гладкая и плоская. Во время моего посещения для государя строили по древним образцам баню, или, вернее, ее разрушали благодаря тому, что не были соблюдены размеры постройки, которая предназначалась для вмещения громадного бассейна, высеченного из одного куска гранита и настолько обширного, чтобы в нем можно было плавать во всех направлениях. Я посетила затем дворец: большой позолоченный зал, где давала аудиенции императрица Екатерина, покои императора Александра, часть которых, поистине, великолепна. Стены зала отделаны ляпис-лазурью, порфиром, янтарем и т. д., паркет украшен инкрустациями из перламутра и драгоценного дерева и т. д.
Сообщающаяся с покоями императрицы большая открытая галерея, с которой между колоннами открывается чудный вид на озеро, на развалины, на цветущее поле и т. д., – украшена бронзовыми бюстами, главным образом великих людей Древнего мира. При виде их вспоминаются главы Плутарха: они как бы вновь встают перед глазами на челе этих героев.
Император Александр вёл в Царском Селе деревенский образ жизни. Двора не было, и в отсутствие обер-гофмаршала император сам проверял отчёты в расходах по домашнему хозяйству. Он принимал в Царском Селе лишь министров в определённые дни недели. Александр вставал обыкновенно в пять часов, одевался, писáл, затем отправлялся в парк, при этом он посещал свою ферму, новые постройки и давал аудиенции лицам, имевшим представить ему докладные записки. Лица эти преследовали его иногда по всему парку, который всегда был открыт и днём, и ночью. Император гулял в парке один, без всяких предосторожностей. Часовые были только у замка и у Александровского дворца. Принуждённый, вследствие состояния своего здоровья, вести строгий образ жизни, Александр обедал у себя один и ложился обыкновенно очень рано. Вечером, перед уходом, гвардейцы играли под его окнами, исполняя почти всегда печальные мотивы, которые я слышала из своих комнат.
Императрица Елизавета, со своей стороны, жила в полном уединении, при ней находилась только одна фрейлина, и она никого не принимала в Царском Селе. Она соблаговолила сделать для меня исключение. Я имела счастье вести с государыней беседу, причём я осталась в восторге от ее изящества и ума.
Императрице Елизавете было тогда сорок пять лет от роду. Она была стройная, хорошо сложенная, среднего роста. Нежный цвет ее тонкого лица пострадал от сурового климата. Судя по сохранившимся следам красоты, можно было представить себе, как очаровательна была государыня в весеннюю пору своей жизни.
Ее разговор и приёмы, в которых отражалась какая-то трогательная томность, и в то же время полный чувства взгляд, грустная улыбка, захватывавший душу мягкий звук голоса, наконец – что-то ангельское во всей ее личности, – всё как бы грустно говорило, что она не от мира сего, что все в этом ангельском существе принадлежит небу. Я никогда не позабуду ее благосклонного приёма и приветливых слов, с которыми она ко мне обратилась по поводу известного ей достойного (как она выразилась) поведения моего в 1812 году.
Она была настолько любезна, что коснулась и моих незначительных сочинений, заметив, что она с удовольствием прочла их, что она очень рада, что предметом их я избрала исторические события нации, в которой она принимает живой интерес.
Я позволила себе ответить, что столь лестное мнение внушает мне гордость, от которой мне трудно воздержаться, так как я не только никогда не льстила себя надеждой получить ее милостивое одобрение, но не надеялась, чтобы эти скромные произведения были ей известны.
Ее Величество спросила меня затем, пишу ли я новое сочинение и на какой сюжет. Я изложила ей план «Политического Карлика», над которым я только что начала работать.
Государыня одобрила задуманный мной план и сказала, что сочинение моё, посвящённое описанию малоизвестной эпохи, представит двойной исторический интерес – для Франции и для Польши. Императрица затем перешла к романам Вальтера Скотта, восхищающего ее своим воображением, и отозвалась о них с той тонкостью ума и суждения, которая проявлялась во всем, что она говорила. Прекрасно образованная, государыня посвящала почти все своё время французской и русской литературе. Она расспрашивала меня о моих путешествиях по Франции и Германии. Я описала живописные местности Германии, в особенности берега Рейна, где среди всех природных богатств встречается столько древних памятников, римских сооружений, готических башен, развалин, сохранившихся от феодальных времён… «Воспоминания от всех времён