таю возможным принять этот дар. Но генерал уведомил меня, что мой отказ вызовет неудовольствие государя. Я не посмела больше настаивать.
В этот день перед моим отъездом из Царского Села императрица Елизавета дала мне прощальную аудиенцию. Государыня приняла меня с обычной своей мягкой приветливостью. Она так умела соединять в беседе достоинство царицы с обаянием умной женщины! Говоря со мной, она коснулась путешествия государя, и голос ее принял, как мне показалось, еще более мягкую интонацию, когда она говорила: «Надеюсь, что это путешествие принесёт пользу государю».
Свидание это было короче предшествовавшего, так как императрица принимала также в этот день министров и свиту Александра. «Надеюсь, – сказала государыня, – что ваши дела или семейные отношения побудят вас вскоре возвратиться в наши края». Затем, по своей чрезвычайной доброте, она соблаговолила выразить сожаление, что я уезжаю.
Когда Елизавета встала, я умоляла ее прогнать меня, так как сама я была не в силах оставить ее, я сказала, что почтительная привязанность, которую я испытываю к ней, перешла ко мне по наследству от моей тётушки, княгини Радзивилл, и что я сохраню ее во всю мою жизнь. Елизавета выразила мне сожаление по поводу кончины тётушки. «Она была такая добрая, – сказала она, – такая милая!»
Государыня ни разу не дозволила мне поцеловать у нее руку, хотя я говорила, что мной руководит столько же привязанность к ней, как и уважение, и она повелела мне поцеловать ее.
Я уже не надеялась еще раз увидеть это ангельское существо, когда на следующий день, через час после отъезда государя, оставившего Царское Село в шесть часов утра, мы увидели, гуляя с графом Ш*** по большой аллее, даму, легко одетую, несмотря на свежую погоду, изящную и покрытую вуалью. Она шла с дамой, которую я тоже не узнала. Граф Ш*** сказал мне: «Это императрица Елизавета!» – «О нет! – возразила я. – Вы знаете, что она в этот час никогда не гуляет, особенно пешком».
Я едва договорила эти слова, как дама направилась к нам, и когда она подняла вуаль, я узнала государыню. Она соблаговолила вновь обратиться к нам с милостивыми словами и сказала графу Ш***, что она очень рада случаю проститься с ним. При этом государыня выразила сожаление, что мы не можем продолжить наше пребывание в Царском Селе. Говоря об отъезде государя, она сказала: «Сегодня погода более сносная, но вчерашний день был ужасен». (В тот день дождь шёл беспрерывно.)
Уверяли, что императрица Елизавета уже не любила Александра, но я убеждена в обратном. Несколько вырвавшихся у неё слов, ее голос, звучавший особенно нежно, когда она говорила о нем, – все доказывало мне, что я не ошибаюсь. Притом, было так много чувства в столь простых словах ее: «Вчерашний день был ужасен…» Елизавета думала о следующем дне!
Наконец смерть Елизаветы доказала, что она никогда не переставала любить Александра, так как она не могла пережить его, и что все ее надежды, так же, как и единственное желание, заключались в том, чтобы соединиться с ангелом, которого она оплакивала.
Глава XXIXНекоторые новые подробности об императрице-матери: ее любовь к литературе и искусствам. Ее учреждения
Печальна была последняя моя прогулка в парке Царского Села. Хотя было довольно тепло, небо было облачное. Эти прекрасные места, которые я уже не надеялась более увидеть, казалось, приняли унылый, печальный и пустынный вид со времени отъезда своего очаровательного волшебника. И всегда печальное приближение осени являлось как бы трауром по случаю его отсутствия. Поднимая упавший на землю осенний лист, я вспомнила стихи Делилля:
«De moment en moment la feuille sur la terre
Interrompt en tombant le reveur solitaire».
Время от времени падающий на землю лист
Прерывает мою уединённую мечту.
Я навсегда сохранила этот лист в моей записной книжке. В эту минуту я перебирала в уме, с чувством глубокой благодарности, многочисленные проявления участия и благожелательности, которыми император Александр почтил меня за те двенадцать лет, что я имела счастье знать его. Чувства столь дружеские, которые, как он сам говорил, не изменило ни время, ни отсутствие, чувства столь редкие даже в среде равных и родных. Этот великий государь, ничем мне не обязанный, для которого я была ничто, между тем осчастливил меня своей августейшей дружбой. Призывая на него все небесные благословения, я с грустью говорила себе: «Этот ангел, так умеющий сочувствовать горю ближнего (ибо не было в Петербурге семьи в горе, где бы он не появился со словами мира, утешения, сострадания и т. д.), – этот ангел, составляющий счастье всех окружающих, сам не наслаждается счастьем. Он был отцом и потерял свою дочь, и не смеет оплакивать ее! Оплакивать дочь, единственное утешение в старости, теперь еще весьма отдалённой, но которая когда-нибудь застигнет его в одиночестве, без отрадных родственных связей».
В то время я не предчувствовала, что дни его сочтены и что роковой конец так близок, но я была невольно взволнована его грустным видом при нашем последнем прощании, и впечатление это не покидало меня.
Когда в день моего отъезда из Царского Села, я обратилась к императрице-матери с просьбой о прощальной аудиенции, государыня пригласила нас с графом Ш*** к своему столу в Павловске.
Прежде чем отправиться к Ее Величеству, я зашла к почтенной добрейшей княгине Ливен, воспитавшей всю императорскую семью, которую она обожала и о которой мы с ней беседовали все время, пока были вместе. Я смею утверждать, что в эту минуту сердца наши бились в унисон. Я последовала за княгиней в гостиную и вскоре в кругу, где я сидела, государыня соблаговолила обратиться ко мне с любезным упрёком, говоря, что это очень нехорошо, что я так скоро уезжаю. За обедом государыня жаловалась на плохую погоду в этом году и прибавила: «А что думает о нашем климате графиня Шуазёль?»
Если б я сидела ближе к государыне, я бы позволила себе заметить, что при виде обилия украшавших стол чудных фруктов трудно поверить, что не находишься в самом прекрасном климате мира.
Выходя из-за стола, Ее Величество подозвала к себе графа Ш*** и меня, чтобы полюбоваться в большое окно из цельного стекла прелестным видом в парк и водопадом на искусственных скалах, украшенных развалинами. Падающая с высоты этих скал вода теряется в прозрачном озере, окружённом группами деревьев, среди которых открываются виды на церковь, деревни и т. д. Императрица сказала графу Ш***: «Ваш отец очень любил эту гостиную и этот вид. Он часто бывал здесь при Его Величестве покойном императоре Павле». Она повторила эти последние слова проникновенным тоном. Эта достойная государыня сохранила благочестивую и нежную память о своём несчастном августейшем супруге.
Каждый год, в день его смерти, она запирается в склепе, где хранятся останки Павла I, чтобы помолиться и вознести к Богу свои слезы.
Затем государыня взяла под руку княгиню Ливен и в сопровождении всей свиты прошла в библиотеку, находившуюся в прелестной, недавно сооружённой галерее, прекрасно освещённой и снабжённой стеклянными шкафами, в которых заключались великолепнейшие издания. Длинный стол из красного дерева был уставлен картонами, ящиками, рисунками. Под окнами, в столах со стеклянными витринами, я заметила коллекцию гравированных камней и, зная, что Ее Величество обладает столь редким для ее пола талантом прекрасно гравировать на камне, я хотела спросить (но я на это не решилась), нет ли среди древних шедевров также и современных произведений…
Государыня сказала, что ей очень приятно показать нам свою библиотеку, только что приведённую в порядок. Она милостиво прибавила по адресу графа Ш***, что он найдёт в этой библиотеке сочинение своего отца «Живописное путешествие по Греции».
Затем, внезапно обратившись ко мне, и к великому моему смущению, государыня сказала, что в библиотеке имеются мои два романа, что она ожидает третьего, который, как ей говорили, уже начат… Как я ни протестовала, государыня на этом настаивала, смеясь со мной по поводу особой чести, оказываемой моим скромным писаниям. Затем Ее Величество пригласила нас полюбоваться чудными коллекциями всевозможных великолепных гравюр, вюртембергских литографий, таких прекрасных и хорошо исполненных, что мне пришлось согласиться с государыней и признать их преимущество над парижскими литографиями. Она показала нам также английские гравюры, раскрашенные с совершенством, приближающим их к миниатюрам.
Удаляясь в свои покои и принимая наши почтительные прощальные приветствия, государыня милостиво сказала нам, что она желает, чтобы мы сохранили приятное воспоминание о Павловске. Столь отрадные минуты, проведённые там в ее августейшем присутствии, никогда не изгладятся из моей памяти, ибо воспоминание о них сохраняется в моем сердце.
Я осмелилась умолять Ее Величество дозволить мне осмотреть перед отъездом благотворительные учреждения Петербурга. Она соблаговолила дать своё согласие и обещала сделать распоряжение, чтобы меня приняли в Екатерининском институте и в Смольном монастыре.
Распорядок дня государыни весьма замечателен: кроме времени, посвящаемого ею искусствам, она постоянно руководит благотворительными учреждениями и следит за всем, что их касается. Когда заболела баронесса Адлерберг, очень почтенная особа, начальница Смольного монастыря, пользующаяся доверием Ее Величества, государыня тотчас отправилась в Смольный, чтобы заменить ее.
Прежде всего я посетила Екатерининский институт для благородных девиц.
Молодые особы, в изящном, но простом костюме, одни в коричневых, другие в зелёных платьях, с прекрасными манерами, изящно кланяющиеся, – все находились в классах (учителя и учительницы были все на своих местах). Их по очереди спрашивали по истории, географии, по начальной физике, риторике, философии и т. д.