поэтому Славик не слышал ни ауканья, ни даже выстрелов.
Очнулся он уже в темноте. Проверил: руки, ноги целы, хотя болят и плохо слушаются. Попробовал выбраться, но яма была метров пять глубиной, причём стены её были абсолютно вертикальные и совершенно гладкие. Ничего не вышло. Когда рассвело, попробовал кричать, но в горле пересохло, голос почти пропал, и потом он вспомнил, что как раз на следующий день бригада собиралась перебраться в другой район леса. Значит, они его не услышат. Но будут всё-таки искать, понадеялся он, и время от времени слабо покрикивал.
Мучили голод и жажда. Хорошо, что именно в этот день он прихватил с собой только что полученную пайку хлеба. Славик решил расчётливо экономить её. С жаждой было хуже. Обследовав свою яму, он обнаружил на дне кое-какую растительность, стебли которой могут утолить жажду, и ещё понадеялся на выпадающую росу.
Стал думать, как случилось, что он оказался в этой берлоге? Видимо, проклятый Костыль заранее присмотрел этот провал и заманил сюда Славика.
Юноша взглянул наверх: устье ямы было тщательно замаскировано ветками и хвоей, чтобы не заметили. Это, конечно, Костыль постарался.
Кроме голода и жажды ужасно донимали комары, от которых буквально не было спасенья, особенно когда обессиленный Славик засыпал. А ночами было холодно и страшно. Славик, в меру возможностей своего слабого и побитого тела, пытался делать какие-то упражнения: бегать, двигаться, но это не всегда получалось и не очень помогало.
Однажды он заметил какую-то тень над своей ямой, а приглядевшись, понял, что это волк. Зверь внимательно смотрел вниз сквозь просветы в ветках, прикрывающих яму. То ли запах учуял, то ли движения узника привлекли его внимание. Славик замер, в панике размышляя, что он будет делать, если хищник сможет добраться до него. Но волк поскрёб лапами плотно лежащие ветки и еловые лапы и ушёл, видимо, поняв, что до жертвы ему не добраться.
У Славика кончился хлеб, всё труднее было бороться с жаждой, и он уже стал готовиться к концу. Часто впадал в забытье, и тогда приходили видения. Но вот однажды, в минуту просветления, он услышал человеческий голос. Кто-то пел. Как потом выяснилось, это Виктор Сергеевич, уже не имея сил кричать и аукаться, но чтобы постоянно подавать какой-то звуковой сигнал, шёл по лесу и непрестанно напевал какую-то мелодию.
Не помня себя от радости, Славик вскочил на ноги, стал прыгать и кричать на дне ямы. Но звуки эти были слишком слабы. Тогда он взял крупную ветку, лежавшую под ногами, и стал неистово стучать ею в стены ямы. Потом поднял ветку над головой и принялся ворошить ею сучья с засохшей листвой, покрывающие устье ямы, стараясь при этом произвести как можно больше шума.
Пение прекратилось. Человек наверху, видимо, уловил посторонние звуки и прислушивался. Сперва он никак не мог понять, откуда доносится этот хруст, и то отдалялся, то снова приближался к яме. Славик уже стал терять надежду, как вдруг увидел, что кто-то разгребает ветки на потолке ямы. У него уже не было сил, и он в изнеможении рухнул на дно своей темницы.
Только-только Славик пришёл в себя после подземного заточения, тут грянула амнистия. Трудно описать, что творили зеки, когда их выстроили на лагерной линейке и зачитывали список попавших под указ. Кто плясал, кто пел, кто просто орал дурным голосом. А один старик так растрогался, что его хватил удар, и он даже не дожил до выхода на свободу. Славик, услышав свою фамилию, сел на землю и обхватил голову руками. К нему подошёл Самсон со словами: «И я тоже…»
А вечером была последняя беседа с учителем, который почему-то под амнистию не подпал. Он долго говорил Славику о том, какое трудное решение тот должен принять: как жить дальше. Приводил примеры из разных книг, рассуждал о чести и совести…
И вот они уже стоят в воротах лагеря, и Виктор Сергеевич в последний раз обнимает парня. На прощанье он сказал:
– Тебе обязательно надо учиться. Поверь, это никогда не поздно. И читай, читай…
А неподалёку присел на травке Самсон в ожидании Славика.
Они вместе сели в поезд, и Славик, устроившись на жёсткой деревянной лавке, слушал жаркую речь Самсона.
– Что тебя ждёт возле матери? – задавал он вопрос, и сам же отвечал: – Делать ты ничего не умеешь. Учиться? А кто тебя кормить будет? Мать-инвалид? После тюряги на работу никуда не возьмут. Разве только дворником. Будешь пролетарием метлы и лопаты с грошовым денежным довольствием. Через пару лет, может, устроишься на завод, слесарем там или токарем. Опять копейки! Безденежная и беспросветная жизнь – и так до самой смерти.
– А я тебе предлагаю совсем другое будущее, – продолжал он. – Поедем со мной. Там у меня корешки.
У них налаженное дело, не шибко опасное, но денежное. Будешь жить припеваючи: рестораны, друзья, девочки…
Улёгшись на свою полку, Славик долго не мог заснуть. Всё думал, думал. То решал одно, то отвергал, то снова возвращался…
Кроме наставлений Питерского, против предложения Самсона было и то, что Славик понимал: дела его покровителя плохо вяжутся с его собственным характером. Из рассказов Самсона о прошлой жизни Славик сделал вывод, что с его нерешительностью и нескладностью он непременно попадёт в беду. Это соображение и решило всё.
Но прежде, чем сон одолел его, в голове юноши мелькнула мысль: «А может, всё сложится не так беспросветно, как описал Самсон? Ведь у него ещё есть заботливая мама Юша!» И лицо его осветилось улыбкой…
Едва проснувшись, Славик глотнул чайку и стал собирать своё барахлишко.
– Значит, решил к маме? – догадался Самсон. – Ну что ж, хозяин – барин. Тебе жить. Решил быть честным? А на честных воду возят…
Поезд подъезжал к городу, где жил Славик. Самсон должен был ехать дальше. В дверях вагона он обеими руками прижал к груди голову Славика, а потом с силой оттолкнул его. Парень остался на перроне, а поезд стал медленно удаляться. Последнее, что увидел Славик – Самсон высунулся из окна и что-то кричит ему. Юноша весь подался вперёд, стараясь уловить, что же хочет сказать ему на прощанье этот странный человек.
– Славка, Славик! – еле расслышал он. Самсон кричал что-то ещё, но последние его слова унёс с собой ветер. Наверное, он хотел сообщить то, о чём парень уже давно догадался…
Прикосновение
Саня бочком пролез в приоткрытые ворота Александровского сада и медленно пошёл по аллее. Похрустывал под ногами снег, в жёлтом свете фонарей уныло стояли заснеженные деревья. Настроение было скверное. Юноша шёл по дорожке, вглядываясь в лица проходящих мимо девушек.
Вот если бы одна из них подошла вдруг и сказала: «Здравствуйте. Давайте познакомимся!»
Но девушки проходили мимо, удивлённо оглядываясь на странного парня с такими жалобными глазами, в расстёгнутом пальто и сбитой на затылок шапке. Сане стало так горько, что даже зубы заболели. Он вышел из Александровского, пересёк Манеж и побрёл по Большой Никитской.
Незаметно оказался у здания Консерватории. Здесь было шумно и многолюдно. Одни вереницей спешили к освещённым дверям, другие, выстроившись у входа, выпрашивали лишние билетики.
Саня никогда не был в этом здании и даже толком не представлял себе, что там делают. Но ему вдруг ужасно захотелось попасть в большой светлый зал, затеряться в толпе беззаботных людей. Он остановился и неожиданно для себя стал вдруг тоже спрашивать лишний билетик. И юноше повезло – какой-то старичок продал ему билет.
Он повертел в руках незнакомый клочок бумаги и направился ко входу. Миновав стеклянные двери, он оказался в просторном фойе. Саня растерялся: он искал контролёра, а его нигде не было. По сторонам фойе виднелись раздевалки. Как же так – сразу раздеваться! Но делать нечего и, недоверчиво озираясь, парень подошёл к гардеробу. Потом, позвякивая номерком, остановился перед зеркалом в укромном уголке фойе. Пригладил волосы, стараясь прикрыть оттопыренные уши, стёр капли тающего снега с бровей и ресниц, вспомнив при этом, как друзья посмеивались над его длинными «девчачьими» ресницами, попытался втянуть щёки, чтобы скрыть их младенческую пухлость. Перевёл взгляд на свой плохонький костюмчик, нечищеные ботинки и виднеющиеся из-под коротких брюк грубые коричневые носки. Тяжело вздохнул и поднялся по лестнице.
Здесь у него, наконец, проверили билет, и стало малость спокойнее. Саня поднялся ещё на несколько ступенек и посмотрел вокруг. Какие-то арки, проходы, галереи, балкончики… Он принялся рассматривать публику. Не спеша прогуливались красивые женщины – то в длинных, точно у священников, платьях, то в коротеньких юбочках, от края которых невозможно отвести глаз. Громко переговаривались лохматые парни в вельветовых куртках и джинсах. Неслышно сновали отглаженные старушки, крепко сжимая подмышками неуклюжие сумки.
Раздались звонки. Заглянув в свой билет, Саня разыскал табличку с надписью «амфитеатр», вошёл в зал, и, устроившись на своём месте, огляделся. Сиденья длинные, без перил, как на стадионе. Под потолком – красивая люстра. На стенах – обрамлённые лавровыми венками портреты. Под ними – надписи со старинными твёрдыми знаками.
Отзвенели звонки, и на сцене появились музыканты. В зал понеслись негромкие звуки: скрип, писк, гудение, постукивание, какие-то стоны и вздохи. Потом на минуту всё стихло и, наконец, музыканты заиграли. Юноша покосился по сторонам. Старушка слева слушала, разинув рот. Где-то он читал, что ртом тоже можно слушать. Справа от него место осталось свободным. В соседнем ряду молодой парень облокотился на переднее сидение и задумчиво уставился на сцену.
Саня устроился поудобнее и прислушался. Звуки бежали и бежали в зал – то громкие и нестройные, то тихие и надоедливые. От такой музыки настроение будет только хуже. Парень завертел головой. В глубине сцены он заметил множество блестящих остроконечных труб. Люстра под потолком напоминает спутник, утыканный антеннами. Приглядевшись, он обнаружил, что это не антенны, а трубы в руках ангелочков, облепивших люстру.