Борьба с холерой в новороссийских губерниях велась под личным руководством генерал-губернатора Воронцова.
Его предшественник, соратник герцога де Ришелье Александр Ланжерон проживал в это время в Петербурге. Друг Пушкина князь Петр Вяземский вспоминал, что «граф Ланжерон, столько раз видавший смерть перед собою во многих сражениях, не оставался равнодушным перед холерой. Он так был поражен мыслью, что умрет от нее, что, еще пользуясь полным здоровьем, написал духовное завещание, так начинающееся: умирая от холеры и проч.». Опасения графа оправдались, он умер именно от холеры. В том же завещании было указано, что тело Ланжерона должно быть захоронено в Одессе, что и было исполнено.
В январе 1831 года эпидемия холеры продвинулась из Киевской в Черниговскую губернию и снова появилась в Тамбовской. В марте заболевания были отмечены в Минской, Гродненской, Новгородской, Полтавской губерниях. Так, в Житомире было зарегистрировано 23 тысячи больных, что составляло примерно половину тогдашнего населения города.
Были как свидетельства беспорядков или погромов, даже с убийством врачей (в Поволжье), так и свидетельства бескорытия: «содержатель Волынской губернии Бердичевской вольной аптеки аптекарь Стрецкий, по случаю открывшейся в местечке Бердичеве эпидемической болезни холеры, будучи движим усердием к общей пользе, изъявил желание отпускать безденежно из собственной своей аптеки по рецептам медиков лекарства, действующие против сей болезни, и по каталогам назначенные для воинских чинов».
Министерство финансов сообщало о полтавской помещице Руденковой, пожертвовавшей крупную сумму на «обеспечение благосостояния» собственных крестьян. «За таковой благодетельный поступок надворной советницы Руденковой, – сообщалось далее, – объявить ей монаршее благоволение».
Запреты на передвижение вызывали недовольство всех сословий и порождали холерные бунты. Особенно сильными они были в Тамбове и Севастополе. Гоголь писал в 1831 году из Петербурга Жуковскому в Царское село: «…карантины превратили эти 24 версты [к вам] в дорогу из Петербурга на Камчатку».
Пушкин записал в дневнике за 26 июля 1831 года: «Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня оцепляют деревни, учреждаются карантины. Народ ропщет, не понимая строгой необходимости и предпочитая зло неизвестности и загадочное непривычному своему стеснению. Мятежи вспыхивают то здесь, то там. … В прошлом году карантины остановили всю промышленность, заградили путь обозам, привели в нищету подрядчиков и извозчиков, прекратили доходы крестьян и помещиков и чуть не взбунтовали 16 губерний… Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пускать. Я доказывал им, что, вероятно, где-нибудь да учрежден карантин, что я не сегодня, так завтра на него наеду, и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многие лета».
Приобрело значительное распространение взяточничество среди карантинных чиновников. За взятку можно было сократить время пребывания в изоляции с 2 недель до 2 часов. Пушкин тогда же записал в своем дневнике: «Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ…».
Современники не знали, что такое холера, возможно, и сами врачи не совсем это представляли. Например, Пушкин как обыватель верил, что «холеру лечат, как обычное травление: молоком и постным маслом» и что она может возникнуть от простуды. Пушкин считал, что в столице эпидемия не может быть сильной, поскольку в Петербурге «много воздуха, да при том и море». Одним из действенных способов предохранения от заболевания он считал душевное спокойствие и бодрость. Были и те, кто лучшим профилактическим средством считал алкоголь.
Действенную меру против холеры нашли почти сразу же – хлорную известь, то есть обычную хлорку. И она действительно помогала, но не стала панацеей. В Петербурге все улицы почти как снегом были покрыты слоем хлорной извести, заодно ее лопатами скидывали в Неву ради дезинфекции. Но река просто уносила всю хлорку в море.
Из многообразных способов лечения наибольшее распространение получил метод Корбейна: прием внутрь каломеля и опия, кровопускание и растирание тела спиртом или водкой. В качестве предохранительных средств использовались также всевозможные сильно пахучие средства: камфора, хлор, апельсины с гвоздикой и т. д. Другими действенными средствами от холеры считались умеренность в еде и противопростудные мероприятия.
Официально рекомендовалось иметь при себе раствор хлорной извести или крепкого уксуса, которым нужно было часто протирать руки, участки лица около носа, виски и пр. С этой же целью советовали носить в кармане хлориновую (белильную) известь. Однако простой народ посчитал хлорку ядом. Нормально к ней стали относиться только в 1880-е годы.
Малороссийские крестьяне верили, что холера носит красные сапоги, может ходить по воде, беспрестанно вздыхает и по ночам бегает по селу с возгласом: «Была беда, будет лихо!». Где она остановится переночевать, в том доме не уцелеет в живых ни одного человека.
В России в те годы распространилось название болезни «корчова» за характерные судороги мышц. А в русских народных сказаниях холеру стали отождествлять со злобной старухой с обезображенным лицом. Также представляли ее как поветрие, которое летает над деревнями в виде огромной черной птицы со змеиными головами и хвостом. Летает она ночью, и где заденет воду железным крылом, там разразится мор. Спасаться от нее следует, идя в нетопленую баню, где надо залезть на полок и притвориться мертвым. Также надо замкнуть двери в домах: болезнь решит, что никого нет, и уйдет.
Третья холерная пандемия в 1846–1860 годах
Она считается крупнейшей по смертности среди эпидемий и пандемий XIX века.
Из Индии распространение холеры в Персию было связано с паломничеством шиитов к священным могилам Кербелы и Эн-Наджафа. В Аравию холеру занесли паломники, которые направлялись к святыням мусульман в Мекке и Медине. В те годы там были проблемы с водой, которую хранили в загрязненных цистернах, было мало общественных туалетов, зато было много людей из самых разных мест и рои мух. Отсюда ее разносили паломники в Северную Африку, на Ближний и Средний Восток. А всего в течение 1831–1912 годов в Мекке произошло 27 эпидемий холеры.
В 1848 году в русской армии фельдмаршала Паскевича в Галичине ежедневно от холеры гибло по 60–100 солдат. В Российской империи тогда всего заболело по официальным данным 1 772 439 человек, умерло 690 150. Несколько волн холеры наблюдали вплоть до 1851 года.
Военный врач А. А. Генрици писал: «Лицо у всех их осунувшееся, взгляд равнодушный, стоячий, неохотно фиксирующий предметы; глаза несколько запавшие, с расширенными зрачками, но без синих кругов, скулы сравнительно означившиеся, нос заострившийся, его крылья опавшие, неподвижны. Нос на ощупь холодный; губы со слабым, синеватым оттенком, бледные. Язык тонкий, довольно широкий, плоский, высовываясь, продвигается по самому дну рта, причем корень и средина его не образуют, как обыкновенно, при высовывании выпуклости, или хребта, а западают, весь язык при этом представляет слабую, ложкообразную выемку; язык синеватый, особенно на конце, на ощупь холодный до средины, дрожащий, чистый и не сухой. Больные при требовании моем плюнуть на пол не находят для этого достаточно слюны во рту: кисть руки холодная, слегка синеватая, как и ноги; пульс ползучий, длинный, редкий, довольно малый и мягкий. Жажда небольшая, но большой позыв на холодное питье; аппетита по-настоящему не имеют, но отвращения от пищи нет, так что, по их словам, немного едят, смотря на других».
А. И. Герцен вспоминал: «Я был все время жесточайшей холеры 1849 в Париже. Болезнь свирепствовала страшно. Июньские жары ее помогали, бедные люди мерли, как мухи; мещане бежали из Парижа, другие сидели назаперти. Правительство, исключительно занятое своей борьбой против революционеров, не думало брать деятельных мер. Тщедушные коллекты были несоразмерны требованиям. Бедные работники оставались покинутыми на произвол судьбы, в больницах не было довольно кроватей, у полиции не было достаточно гробов, и в домах, битком набитых разными семьями, тела оставались дни по два во внутренних комнатах».
В 1847 году пандемия достигла берегов Черного и Азовского морей, охватила сначала Одессу, а потом всю Малороссию и Польшу. В тот же год холера проникла в Киев.
Первые случаи заболеваний были отмечены в Петербурге осенью 1852 года; 11 октября шеф жандармов Л. В. Дубельт записал в дневнике: «В одной из здешних больниц открылись три случая, доказывающие признаки холеры. Высочайше повелено в гошпиталях иметь приготовленные отделения для принятия заболевших холерою».
В 1853–1855 годах холера особенно свирепствовала в Крыму во время Крымской войны; французская армия потеряла 11 200 человек, а переболело холерой более 20 000 человек; британцы потеряли 4500, переболело 7600.
В 1851 году в Париже представители 12 стран приняли Первую международную санитарную конвенцию, задачей которой было разработка мероприятий по защите территорий от холеры. Впоследствии были разработаны меры и против других тяжелых эпидемических инфекционных болезней.
В Великобритании болезнь унесла только в Лондоне около 20 тысяч жизней в 1850 году. Она вернулась в 1853–1854 годах. В Лондоне от нее погибли более 10 тысяч горожан, по всей стране – более 23 тысяч жителей.
В 1854 году итальянский ученый Филиппо Пачини впервые обнаружил и описал возбудителя холеры. Заражение источника водоснабжения было обычно причиной самых бурных и массовых вспышек холеры.
Английский врач Джон Сноу описал, как в домах вокруг лондонской улицы Брод-стрит (район Сохо) в 1854 году с 31 августа в течение 10 дней на участке радиусом 500 метров от холеры умерло более 500 человек. Сноу на основании анализа распределения случаев на карте района заподозрил, что заболевание горожан связано с употреблением воды из одного источника питьевой воды. В результате было установлено, что в выложенный кирпичом насос для общественного водоснабжения (в уличную колонку) просачивалась жидкость из выгребной ямы того дома, где до начала вспышки один ребенок болел холерой. На пивоваренном заводе, расположенном на той же улице, не заболел никто. Рабочие пили вместо воды пиво, а также на его территории был свой колодец. А вот владелице фабрики пистонов на Брод-стрит так нравилась вода из зараженной колонки, что ей ежедневно специально привозили бутыль в другой район Лондона. Эта женщина вместе с племянницей тоже заболели холерой. Именно Д. Сноу считают первым ученым, разгадавшим особенности передачи холеры.