Как и весь мир, французское общество претерпевает изменения, но организация политической жизни во Франции остается застывшей.
Разумеется, потребность в переменах составляет один из лейтмотивов любого выступления. Но неужели политики, охваченные стремлением творить благо, по сути, не сделали ничего особенного, кроме как изменили срок действия президентского мандата или календарь выборов? Как знать…
Они не заметили, что принципы, лежащие в основании работы наших институтов, появились в эпоху Локка и Руссо, в то время, когда еще не произошла революция СМИ, не говоря уже об ускорении глобализации, о трансформациях в финансовой сфере, о прогрессе науки и т. д.
Успехи глобализации, среди прочего, поставили под вопрос концепцию «государства всеобщего благосостояния». Под их воздействием социальные слои сменили требования о получении новых прав на требования сохранения уже имеющихся, а наиболее обездоленные перестали мечтать о лучшем мире — настолько сильно возросло неравенство, причем не только между богатыми странами и всеми остальными, но и внутри самих же богатых стран, и в том числе во Франции. Распад социалистического лагеря выбил из рук левых партий аргументацию, с которой они обращались к избирателям, и предопределил победу идеологии рыночной экономики над идеологией экономики государственной. Но определенный урон понесло и само государство, кто бы его ни возглавлял, так что экономические вопросы частично были изъяты из сферы действия политики и политических деятелей: государство перестало доминировать в таких сферах, как государственная собственность (была проведена приватизация), определение общего курса экономической политики (практика индикативного планирования подошла к концу), и в области контроля и регулирования финансов (банковская сфера). Господствующая идеология освободила рынок от централизаторской опеки со стороны демократической власти, которая сегодня рассматривается как контрпродуктивная диктатура (так считают Люк Болтански и Эва Чиапелло), вплоть до того, что сама мысль о контроле экономических институтов со стороны государственной власти может показаться скандальной и неоправданной. Тогда как в XIX в. этот замысел воплощал будущее, где будут ликвидированы проявления ужасной несправедливости, лежавшие в основе экономического неравенства. Соответственно механизмы, отвечающие за распределение богатства, подлежали исправлению.
Сегодня даже социалист Лионель Жоспен, выступая в ранге премьер-министра[373], заявляет, что «государство не может управлять экономикой». Руководители обретают свою легитимность не в результате поисков социальной гармонии, а после достижения экономических успехов, при том, что в этой области с депутатов и политических кругов снимается часть ответственности. Политики не в силах противостоять закрытию заводов и действию законов рынка, а также некоторым указаниям, приходящим из Евросоюза, причина которых остается неизвестной. А факт того, что в том или ином случае депутаты из разных партий солидарны друг с другом по такому-то вопросу, свидетельствует о немощности системы политического представительства и о том, что Франция лишается части своих прав и полномочий в ходе развития европейского строительства — каковы бы ни были его преимущества и недостатки.
Кроме того, приходится констатировать все возрастающее влияние финансового мира. Как показал экономист Андре Орлеан, главная особенность этого процесса состоит в том, что по сравнению с ушедшей эпохой произошла ключевая перемена: теперь курс валюты на бирже не является показателем реального величия страны, в данном случае — показателем прибыльности ее предприятий, если ее высчитывать по долгосрочной прибыли. Курс валюты теперь является конструкцией, призванной установить консенсус внутри финансового сообщества. Другими словами, финансовая мощь стала отдельной силой, с которой следует считаться, а вовсе не простым показателем могущества той или иной страны, как было раньше. Новизна состоит в том, что финансовые круги имеют возможность навязать экономике свои оценки, поскольку ожидания финансистов теперь формируются исходя не из экономических реалий, а из ожиданий других участников процесса. Аналогично ведут себя крупные СМИ, которых логика конкуренции вынуждает искать не самую правдивую и качественную информацию или передачу, а ту, что способна вызвать общественный интерес — тот интерес, который можно предвидеть. И, столкнувшись с этой новой логикой функционирования финансовых институтов, экономические и политические силы ощущают свою недостаточность и неполноценность, как и при соприкосновении с «могуществом аудиовизуальных технологий».
Итак, политики теперь не могут в случае необходимости прибегать к рычагам влияния. У них нет даже точки опоры.
И действительно, мы видим, что медийная революция изменила отношения между политиками и гражданами. До 60-х годов ХХ в. политические руководители и активисты партий были посредниками, информировавшими граждан о текущих проблемах и их важности. Еще сильнее это явление было распространено в начале ХХ в., когда политическим просвещением масс граждан, особенно в деревнях, занимались учителя, видные горожане, священники или депутаты. Сегодня граждане считают себя информированными и компетентными во многих вопросах благодаря радио и телевидению.
Кроме того, совершенно ясно, что партийные активисты стали во Франции, как и в США, простыми сторонниками партий на местах, за исключением тех случаев, когда они вступают в мир политики с целью сделать себе карьеру. Во всяком случае, теперь они уже не играют роль посредника, которую исполняли ранее. Роли изменились в результате повышения влияния СМИ — и разочарование, которое могло отдалить простых граждан, особенно среди рабочих, от политической риторики, здесь ни при чем. Сегодня политическая риторика о проблемах общества исходит от телевидения, которое просвещает граждан по ряду проблем, точнее, по тем из них, которые, по мнению директоров каналов, привлекают аудиторию. Вне зависимости от того, хорошо это или плохо. Таким образом, политик отчасти утратил свои функции. Сегодня СМИ обращаются уже к экспертам, которые частично заменяют собой политических активистов, так что медийная роль политических партий сводится лишь к распространению строго определенной информации, если только они не сумели адаптироваться к новым видам коммуникации (помимо того, что они верят, будто им достаточно контролировать ее). К этой второй утрате партиями их функций можно добавить третью — утрату партиями функции инициатора соцопросов. Последние позволяют предугадать мнение части общества о той или иной реформе, так что политики, присвоившие себе право предлагать или выносить на рассмотрение реформы, замечают, что им приходится следовать по тому направлению и выбирать из тех вариантов, которые уже были выбраны средствами массовой информации. С другой стороны, политиков еще и обвиняют в том, что они не интересуются настоящими проблемами общества.
Процесс утраты политиками своих функций принимает и другие формы.
Так, юристы отобрали у политиков те сферы, которые политики контролировали в прошлом. Речь идет не только о том, что на первый план выдвинулись судьи, обнажившие все пороки политической системы. Важно то, что политическая власть, ранее контролировавшая судебные инстанции, несмотря на принцип разделения властей, утратила свои полномочия в этой сфере. Уже учреждение Конституционного совета стало одним из препятствий, которые уменьшили значение демократического представительства, но есть и другие препятствия — существующие постольку, поскольку судебные инстанции стали арбитрами в растущем количестве конфликтов, которые ранее возникали между разными политическими структурами. Арбитраж между социальными силами может оставаться в ведении судебной системы, но практика обращения к судам все же продолжает расширяться.
К этим утратам политическими деятелями своих компетенций можно добавить и ту утрату, что вытекает из успехов, достигнутых наукой и медициной. Мы наблюдали негативные последствия инноваций в этих сферах, например во время дела о заражении крови[374], которое, конечно, совершенно несправедливо очернило репутацию некоторых политиков, подобно делам о домогательствах или коррупции, — хотя в действительности это дело стало результатом производства медицинских средств в промышленных масштабах. Та же неурядица — с диагнозами, сделанными для выяснения источника коровьего бешенства, и т. д. Оказавшись под градом критики, политики все чаще прибегают к предосторожностям, а это лишь усиливает их ощущение своей беспомощности.
Итак, каждая из новых сил, возникших в течение нескольких десятилетий, отобрала свою долю компетенций у партий и политиков, которые с XIX в. вырабатывали законы, применяя их монопольно и без ограничений. Если говорить о политиках, то они уже утратили свою монополию в идеологической сфере, поскольку их влияние опиралось на их понимание Истории. Сегодня же, после того как идеологии обнаружили свою несостоятельность, власть, основанная на одной из них, еще быстрее ускользает от политиков. Они больше не являются пророками, предсказывающими наступление новых времен. Политики охотно верят в то, что общество, избегающее встречи с ними, деполитизируется. Но они ошибаются. Оно всего лишь сомневается в эффективности системы народного представительства, которая выглядит в основном как способ для взятия или сохранения власти. Людям кажется, что власть предержащая говорит им: «Мы соблюдаем ваши права, но их определяем именно мы, так что не мешайте нам управлять — спокойно и без посторонней помощи». Так что граждане перестали интересоваться политикой вовсе не в такой большой степени, как об этом говорят. Свидетельством является рост числа общественных ассоциаций и других неправительственных организаций, представляющих собой одновременно микровласть и альтернативную власть — активную и эффективную.