Теперь монархистские фракции объединились настолько, что смогли избрать временным президентом маршала Мак-Магона. Этот военачальник имел отношение к катастрофе возле Седана, но все считали, что ему тогда просто не повезло и упрекать его не за что. Это был человек старой закалки и строгих нравственных правил, почтенный аристократ по привычкам, искренне убежденный, что самая лучшая форма правления для Франции – какая-нибудь разновидность королевской власти. Разумеется, депутаты предполагали, что он поможет Собранию устроить так, чтобы опять какой-нибудь король мог мирно и при всеобщем одобрении вернуться под приветственные крики на трон святого Людовика.
На стороне монархистов было все огромное и мощнейшее влияние духовенства. При Июльской монархии политическая мощь церкви очень ослабла. Теперь ее служители вернулись в политику как ожесточенные противники республиканцев-«атеистов». Кроме того, французские клерикалы были страшно оскорблены действиями итальянского правительства, которое в 1870 г. лишило папу светской власти над Римом. Они горячо агитировали за вооруженное вторжение, которое вернуло бы понтифику его законные права в Италии, и охотно предполагали, что при благочестивом «сыне церкви» на восстановленном престоле Франция сможет выделить войска для выполнения этой задачи. Клерикалы и монархисты снова заключили политический союз, и за это сотрудничество по меньшей мере одна сторона – клерикалы – заплатила потом очень дорого.
Мак-Магон назначил премьер-министром герцога де Брольи, дворянина-орлеаниста.
Тот должен был не давать республике окрепнуть и не делать ничего, что могло бы обидеть церковь. Чтобы расчистить путь для возвращения к королевской власти, де Брольи стал «очищать» государственные учреждения от неподходящих людей – переводить на другие посты префектов и более низких по должности чиновников, если те был не по душе реакционерам. Одновременно со множества кафедр и в еще большем множестве модных гостиных священники и набожные миряне начали восхвалять будущее правление Генриха V, то есть графа де Шамбора, претендента на престол из рода Бурбонов. Монархисты даже заметно старались простить своих врагов и объединиться с ними вокруг общего кандидата на престол. Этим кандидатом должен был стать внук Карла Х, граф де Шамбор. Он родился в 1820 г. и прожил долгую жизнь в роскошном изгнании, в основном на виллах в Тироле, принадлежавших семье Бурбон. У графа не было детей, и его ближайшим наследником, вероятно, стал бы граф Парижский из семьи Орлеан, преемник прав Луи-Филиппа. При таких обстоятельствах монархистам было мало пользы от продолжения семейных ссор. Шамбор уже старел. Если бы он умер королем, после его смерти орлеанисты все равно получили бы то, чего хотели. Поэтому в 1873 г. граф Парижский приехал с торжественным визитом во Фрохсдорф в Австрии, официально объявил, что примиряется с Бурбонами, и приветствовал Шамбора как «главу королевского дома Франции и единственного представителя монархической партии».
Встреча прошла очень хорошо, хотя было заметно, что Шамбор держался со своим родственником холодно и примирение было скорее формальным, чем искренним. Однако вскоре возникли новые трудности, причиной которых стал характер самого Генриха V. Претендент вырос в узком кругу фанатичных роялистов и потому относился к своему восшествию на престол в высшей степени серьезно. У него были возвышенные представления о королевском сане, достойные Карла Х или даже Людовика XIV. Он был готов принять корону лишь на условиях, которые сделали бы его настоящим королем в традиционном смысле этого слова. Тем не менее роялисты из Собрания считали, что он окажется сговорчивым. Комитет из девяти представителей их партии начал переговоры с Шамбором и продвинулся в них вперед настолько, что это обнадежило остальных. Было решено, что «король» не будет избран, а Собрание призовет его на престол согласно его наследственному праву. Собрание предъявит ему конституцию, которую он милостиво примет. Это будет достаточно либеральная конституция, гораздо лучше, чем отвергнутая Хартия 1814–1848 гг. Казалось, что все готово. Республиканцы были не у власти и казались беспомощными. Однако никто не мог сказать, долго ли будет править Генрих V, потому что в этот момент он сам пришел на помощь своим самым непримиримым врагам.
Политики-орлеанисты были глубоко уверены в том, что Шамбор, разумеется, примет трехцветный флаг и не будет настаивать на его замене прежним, белым с лилиями, флагом Бурбонов. Они считали, что это понятно и без слов. Все было готово для торжественного въезда «короля» в Париж. Уже началось изготовление ламп и фонарей для иллюминации домов аристократии и гостиниц. Стояли наготове государственные кареты «для их величеств»[297]. И тут Шамбор, которому были предназначены все эти почести, вдруг отказался их принять и разрушил все надежды. Он еще раньше упрямился и возражал, когда ему предлагали править под трехцветным флагом, объясняя, что в этом случае он будет «королем революции». В октябре 1873 г. Шамбор, к ужасу и изумлению своих самых горячих сторонников, написал письмо, в котором торжественно заявил, что ни при каких условиях не взойдет на престол иначе, чем под белым знаменем Генриха IV, «которое получил как священный залог от своего деда, старого короля, когда тот умирал в изгнании».
Письменное подтверждение Шамбором его прежних слов стало для дела роялистов ударом, который потряс здание их планов до самого фундамента. Все опытные политики знали, что для французского народа трехцветный флаг – символ всего, чего Франция достигла после 1789 г. Для монархистов отказаться от него значило своими руками создать себе препятствие. Армия никогда бы не смирилась с такой заменой.
Мак-Магон гневно сказал: «По белому флагу «шаспо» [армейские ружья] выстрелят сами». Кроме того, этот случай хорошо показал, что Шамбор упрямый и своевольный человек, который так же, как Карл Х, не хотел и не мог ничему научиться на событиях, которые произошли во Франции. В любом случае он оказался так не способен прислушиваться к чужим советам, что непременно довел бы Францию до новой революции. Похоже, претендент сам понял, как ограниченны его возможности, и решил, что будет пытаться стать королем только при самых благоприятных для этого условиях. Позже он сказал во время беседы: «Если бы я сделал все уступки, которых от меня требовали, я, может быть, получил бы корону, но я и шести месяцев не продержался бы на троне»[298]. Вполне возможно, что он был прав.
В итоге монархисты очень неохотно вернулись к тому, с чего начинали. Они напрасно и вероломно надеялись, что Шамбор умрет: тогда претендентом на престол стал бы намного более приемлемый кандидат – граф Парижский. Но у Шамбора и в немолодом возрасте было прекрасное здоровье. Он умер только в 1883 г., когда республика вполне окрепла. Большинство Собрания с отвращением пыталось продлить существование временного правительства, напрасно надеясь на какую-нибудь счастливую случайность. Мак-Магон в самом деле был для них надежным президентом, и они твердо решили держать его у власти как можно дольше.
В конце 1873 г. они провозгласили Мак-Магона президентом, избранным на семь лет (эти годы получили название Семилетие), надеясь, что за это время решат личные проблемы в династиях.
Но, к несчастью для монархистов, народ явно отдалялся от них. Воспоминания о Коммуне перестали пугать обеспеченных французов. Гамбетта становился умеренным, старательно следил, чтобы в его речах не было радикализма, и вел себя по-дружески с консервативными республиканцами вроде Тьера. Собрание было избрано для того, чтобы дать Франции постоянное правительство. В 1874 г. раздался вопрос, который в 1875 г. зазвучал еще громче: разве у депутатов есть полномочия на долгосрочную диктатуру? Они что же, не намерены исполнить свой долг, который поклялись выполнить и затем разойтись? Премьер-министр де Брольи, роялист, даже сделал все возможное, чтобы помочь своему делу и смирить республиканцев. Были использованы большие полномочия, которые имела централизованная администрация, находившаяся в Париже. Право назначать мэров для коммун было отнято у местных советов и снова (как до 1871 г.) дано министрам, то есть роялистам. Власть преследовала республиканские газеты под любым возможным предлогом, и с ноября 1873 до ноября 1874 г. были наказаны не меньше двухсот таких газет. Формально еще продолжалось «осадное положение», и это позволяло правительству очень легко применять такие наказания. Слово «республика» было удалено из официальных документов. Полагалось говорить только о «французской нации». Однако чем дольше сохранялась эта ситуация, тем сильнее на Собрание нажимали с целью заставить его создать для страны основные законы. Когда это давление стало невыносимым, депутаты с большой неохотой начали действовать.
В 1874 г. Гамбетта в качестве «разъездного агента республиканцев» совершил поразительную поездку по Франции, во время которой стало заметно, что у него появляются сочувствующие не только среди рабочих-радикалов, но и среди солидных буржуа. Она значительно ускорила ход событий, а завершающий толчок им дало впечатление от прошедших по всей стране в конце того же года выборов в муниципальные советы. Республиканцы получили подавляющее большинство голосов, фактически весь народ проголосовал против монархистов. Непрерывные требования клерикалов заступиться за папу стали еще одним препятствием для монархической партии: помочь папе означало начать войну против Италии без провокации с ее стороны. А такая война при тогдашнем положении в Европе вполне могла привести к новой войне с Германией[299].
Подчиняясь принуждению, Собрание в феврале 1875 г. приняло два закона – об организации сената и об организации органов государственной власти. В июле оно выдало еще один закон – о взаимоотношениях органов государственной власти. Эти три закона вместе и стали тем, что часто неточно называют конституцией 1875 г. В 1884 г. они были немного изменены, но в остальном оставались основным законом Франции до того времени, когда была написана эта книга. Роялисты упорно боролись против того, чтобы слово «республика» вошло в какой-либо из этих важнейших документов. Но 30 января 1875 г. после яростных споров