[160] в ответ откровенно потребовал возмещения убытков для обиженных немецких правителей (претендовавших на некоторые феодальные права в Эльзасе) и восстановления старого режима на той основе, которую предложил Людовик XVI перед падением Бастилии. На это Франция могла дать только один ответ, если не желала признаться, что из-за внутренних неурядиц выпала из списка великих стран Европы. И 20 апреля 1792 г. Людовик XVI, появившись перед депутатами, попросил их объявить войну Австрии. Его просьбу сразу же поставили на голосование, и против нее были только семь депутатов. Так началась борьба, которая продолжалась – с небольшими интервалами, больше похожими на перемирие, чем на мир, – двадцать три года, до битвы при Ватерлоо.
Во Франции были две партии, желавшие войны, но причины для этого у них были совершенно разные. Мария – Антуанетта и придворная партия, видимо, рассчитывали, что или враги страны пойдут походом на Париж и революция потерпит крах, или, по меньшей мере, военные победы французов принесут королю такую славу, что его положение станет прочнее. Жирондисты тоже были за войну. Они справедливо считали, что борьба с иностранным врагом создаст внутри страны такое движение, которое поможет им устранить монархию. Мира желали только крайние якобинцы. Им казалось, что война сделает короля диктатором и вся тяжесть этой диктатуры ляжет на низшие слои населения. «Кто страдает на войне? – писал Марат. – Не богач, а бедняк, не знатный офицер, а бедный крестьянин».
Уже было очень много признаков полного разрыва между королем и его законодателями. Законодательное собрание приняло постановление об изгнании из страны священников, которые отказались принять присягу на верность новому порядку. Король наложил на этот документ вето, и согласно конституции он имел право так поступить. Предложенный закон был, несомненно, суров, а возможно, жесток, но народ считал, что все неприсягнувшие священники – агенты мятежников. Королеву обвинили в том, что это она остановила принятие закона, и парижане стали громко ругать за это Австриячку и Мадам Вето, как они прозвали Марию-Антуанетту. Кроме того, Людовик безуспешно старался найти министров, которые были бы приемлемы для господствующих фракций Законодательного собрания и в то же время могли последовательно и твердо управлять Францией. Найти таких людей было невозможно. Если кандидат нравился большинству депутатов, он не мог всерьез поддерживать конституцию. Если он не поддерживал конституцию, он, конечно, был неприемлем для короля и позволил бы стране катиться к хаосу. Казна была в худшем состоянии, чем когда-либо. Неккер уже давно ушел в отставку, безнадежно утратив доверие. Вероятно, социальный взрыв произошел бы в любом случае, но война с другими странами ускорила его.
Пруссия быстро и своевременно заключила союз со своим старым врагом Австрией. В Вене и Берлине сильно проклинали Французскую революцию и очень беспокоились о Марии-Антуанетте. Но, правду говоря, в обеих столицах также прекрасно понимали, что Франция покончит с ней, как с угрозой для соперников. Французская армия была в самом жалком состоянии. На бумаге в ней числились 300 тысяч человек, но дисциплина ослабла. Многие офицеры были уволены или бежали из страны. Солдаты совершенно отбились от рук. Численность маневренных и боеспособных войск была не больше 82 тысяч человек. Против них герцог Брауншвейгский (известный своим военным талантом полководец Фридриха Великого) готовился двинуть намного превосходившие их числом отборные войска. К счастью для французов, союзники двигались очень медленно и, вместо того чтобы смело нанести удар по Парижу, старательно уничтожали крепости на границе. Однако французы про игрывали практически все сражения. В некоторых случаях они не просто потерпели поражение, а бежали в постыдной панике. Везде – в армиях, в провинциях, в Париже – раздался крик отчаяния: «Нас предали!» Якобинцы немедленно заявили, что придворные в Тюильри молятся, чтобы союзники вошли в Париж и привели с собой всех дворян-эмигрантов с их планами мести. Легко возникали предположения, что эти вероломные монархисты не ограничиваются в своих предательских действиях только желаниями и молитвами. Эта военная неудача уничтожила последнюю реальную возможность сохранить монархию и конституцию 1791 г.
Рассказ о последних днях французской монархии не будет долгим. По мере того как положение на фронтах ухудшалось, положение Людовика XVI становилось все более безвыходным. Если не он, то его королева была предательницей. В марте 1792 г. она послала австрийскому двору письмо, в котором кратко пересказала план боевых действий французской армии. Когда известие о катастрофе достигло Парижа, волнение в городе усилилось, и 20 июня горожане устроили бурную демонстрацию перед дворцом. Она кончилась тем, что толпа самого отвратительного сброда ворвалась в королевские покои, натянула Людовику на голову красный «колпак свободы» и очень грубо и фамильярно повела себя с королевой и дофином. Король и королева своим мужественным и достойным поведением не дали совершиться погрому, в конце которого их могли бы линчевать. Лучшие из французов сразу же заступились за короля. Почтенные и умеренные люди поняли, что всей стране угрожает анархия, если ее правителей можно так оскорблять. Лафайет вернулся из армии и потребовал наказать якобинских агитаторов. Но Мария-Антуанетта и придворные явно старались ускорить свой путь на эшафот: они не могли простить Лафайету и его собратьям-либералам участие в первой революции – в событиях 1789 г. Они высокомерно отказались от помощи, которую он предложил. Лафайет стал почти бессильным человеком с плохой репутацией, которого ненавидели якобинцы и отвергли роялисты. С печалью в душе он вернулся к своей армии и больше не вмешивался в ход событий[161].
Теперь жирондисты громогласно заявляли в Законодательном собрании, что королю следует отречься от престола. Почему австрийцы с пруссаками идут вперед? «Потому, – кричал с трибуны Бриссо, – что всего один человек, тот человек, которого конституция сделала своим главой и которого коварные советники сделали ее врагом [парализовал ее]!.. Вам говорят, чтобы вы боялись королей Венгрии и Пруссии. А я говорю, что главное войско этих королей – при его дворе и сначала мы должны подчинить этот двор!.. В этом разгадка нашей точки зрения. Источник болезни – там, и именно к нему надо применить лекарство».
После таких подсказок Законодательное собрание 11 июля проголосовало за декларацию, в которой было сказано: «Граждане! Отечество в опасности!», и сделало несколько попыток массового набора солдат, чтобы остановить захватчиков. Появились также явные признаки подготовки в Париже военных операций против врагов, находившихся гораздо ближе, чем иностранные армии. Однако самый губительный удар монархии нанес тот, кто называл себя ее другом. Прусская армия 28 июля выступила из Кобленца. Ее командующий, герцог Брауншвейгский, в минуту полнейшего безумия или безрассудства опубликовал от имени Австрии и Пруссии манифест[162], в котором объявил, что вступает на землю Франции, чтобы спасти короля из плена. Дальше было сказано, что жители городов, которые «посмеют обороняться», сразу же будут наказаны как мятежники, а их дома будут сожжены; что военный трибунал покарает всех солдат Национальной гвардии, если город Париж не вернет королю полную свободу, и, наконец, в случае нападения на королевский дворец государи вторгшихся стран примерно покарают французскую столицу: «подвергнут население Парижа военной казни, а Париж полностью уничтожат».
Такого манифеста было достаточно, чтобы все французы пришли в отчаяние. Историк, чьи родители пережили эти дни гнева, написал: «Во всей Франции, от одного ее конца до другого, было лишь одно желание и один крик: сопротивляться! И любого, кто не присоединился бы к этому крику, посчитали бы виновным в непочтении к родине и святому делу независимости»[163]. С той минуты, как несколько экземпляров этого ужасного документа достигли столицы, неясным оставался лишь один вопрос: каким образом падет монархия?
Некоторые из жирондистов, вероятно, еще были готовы верить, что «нравоучения и уговоры» заставят Людовика отречься, но так не думали более пылкие члены их фракции и так не думали сильные якобинцы. А 20 июля в Париж вошла колонна из 113 смуглых от природы и черных от грязи людей, которые «знали, как надо умирать»; они волокли за собой две пушки. Это были марсельцы – добровольцы Национальной гвардии Марселя, которые четыре недели с трудом добирались из своего южного портового города у моря до столицы, чтобы спасти народ и покончить с правлением Австриячки. Они пели гимн, который был сочинен в Страсбурге Руже де Лилем как «Песня Рейнской армии», но теперь сильные и решительные марсельцы сделали его своей боевой песней. Вскоре весь Париж запел, а потом и вся Франция запела эту «Марсельезу» – самый страстный и воодушевляющий из всех государственных гимнов, а из всех боевых песен наиболее способную заставить сильных людей идти вперед, чтобы победить или умереть. Перед приходом марсельцев Законодательное собрание обсуждало вопрос, как мирным путем положить конец монархии. Теперь радикалы ускорили развязку.
Марсельские добровольцы стали ядром их боевых отрядов. Дантон и его друзья неутомимо вели агитацию в бедных кварталах Парижа. Значительная часть Национальной гвардии перешла на сторону радикалов. Петион, мэр столицы, тоже был на стороне мятежников. Многие респектабельные люди по-прежнему желали королю добра и, в сущности, предпочли бы оставить его у власти; но очень немногие из этих достойных людей горячо желали умереть ради сильно опорочившей себя монархии. К тому же их останавливали слухи (не совсем лишенные основания), что во дворце есть изменники, и ясное понимание того, что скоро иностранные враги могут пойти на Париж. Против этих людей были радикалы, точно знавшие свою цель, лишенные страха и сомнений, не страдавшие от угрызений совести.