Однако все это были мелочи по сравнению с великой задачей – преобразованием Франции на новых началах, определенных учением Руссо. Якобинцы, управлявшие страной, поневоле распределили между собой обязанности по решению насущных задач. Карно главным образом был занят отражением иностранной агрессии, частично этим же занимался Дантон. Своим менее заметным собратьям они предоставили обеспечивать безопасность внутреннего фронта и приближать долгожданную утопию. Настал счастливый час для Робеспьера. Опасность из-за границы, опасность внутри страны, страх перед роялистами, которые могут вернуться к власти (при таких обстоятельствах их возвращение не могло произойти без мести и кровопролития), – все эти причины вели к ужасным делам. Нужно было заставить навсегда замолчать под ножом гильотины всех, кто мог оказаться неблагонадежным. Робеспьер обладал всеми качествами фанатика – глубокой убежденностью в том, что его философия справедлива, и столь же глубокой убежденностью в том, что любой человек, несогласный с его логикой и его суждениями, – преступник. Поэтому в такое время он мог делать что хотел, пока люди, которые на самом деле были талантливее и могущественнее, чем он, не стали бояться за свою жизнь. И тогда кровавый террор вдруг прекратился – мгновенно и полностью.
Первые месяцы существования республики не были запятнаны большим числом казней, несмотря на трагическую смерть короля. Но теперь, в 1793 г., Революционный трибунал был разделен на две секции, чтобы работать в два раза быстрее, и количество его жертв увеличилось. Государство конфисковало имущество осужденных, и это помогало ему бороться с дефицитом. «Мы чеканим деньги гильотиной», – цинично сказал Барер в Конвенте. В сентябре депутаты проголосовали за ужасный Закон о подозрительных, по которому полагалось арестовывать не только придворных старого режима и других людей, у которых, возможно, были причины остановить революцию. Аресту подлежали все, кого заметили «говорящими о несчастьях республики и недостатках властей».
Эта зловещая перемена сразу же дала результаты. Уже полные тюрьмы вскоре были переполнены. В октябре 1793 г. двадцать два несчастных жирондиста были отправлены на эшафот. Мадам Ролан героически встретила смерть и, стоя перед гильотиной, произнесла свои знаменитые слова: «О свобода, сколько преступлений совершается во имя твое!» Ее товарищи-мужчины тоже шли навстречу своей судьбе спокойно и мужественно. Один из них, Ласурс, сказал своим судьям: «Я умираю в то время, когда народ потерял разум. Вы умрете, когда разум к нему вернется». И все осужденные, проявляя великолепное самообладание, пели «Марсельезу», когда стояли перед палачом, ожидая своей очереди.
Погибла и еще одна, более заметная жертва – сама вдовствующая королева. Если бы Марию-Антуанетту судили за предательство сразу после падения монархии, приговорить ее к смерти было бы справедливее, чем сделать это с ее несчастным мужем. Но теперь только жажда крови заставила якобинцев послать ее на смерть. Возможно, обвинение в помощи австрийцам было предъявлено ей по правилам закона, но суд над ней был просто фарсом. Как и король, Мария-Антуанетта умерла отважно и благородно, как и следовало дочери великой Марии-Терезии. Своим мужеством в качестве приговоренной узницы она стерла из памяти людей многие грубые ошибки и еще худшие поступки, в которых ее обвиняли, когда она была королевой.
С ноября 1793 г. (Барер радостно заявил, что уже с сентября) «террор оказался в центре внимания». У Революционного трибунала было все больше работы. Если заключенный представал перед ужасным судьей, прокурором и присяжными, ему редко удавалось избежать гильотины. Для человека, который попал в число «подозрительных», практически единственным спасением был удовлетворительный ответ на вопрос: «Что вы сделали, чем заслужили бы смерть, если бы роялисты вернулись к власти?» После того как французы вернули себе Тулон, все его жители, не показавшие радости по этому поводу, попали под подозрение. Было достаточно просто доказать, что обвиняемый недостаточно горячо поддерживал новейший указ Якобинского клуба. Некоторых жертв посылали под нож даже за то, что они придерживались умеренных взглядов. Сухая статистика казней в Париже за 1793–1894 гг. говорит о том, что безжалостность и фанатизм становились все сильнее. В декабре погибли 69 человек, в январе 1794 г. их было 71, в феврале 73, в марте 127, в апреле 257, в мае 353, в июне и июле вместе казненных было 1376[176]. «Этот внезапный рост количества казней, – правильно написал один автор, – был вызван старанием Робеспьера создать и укрепить свою утопию».
У современных историков существуют разные мнения о том, насколько Робеспьер лично нес ответственность за дела, которые сделали его имя отвратительным для каждого честного человека и священным для каждого анархиста. Несомненно, другие члены Комитета общественного спасения, например Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа, пролили не меньше крови, чем Робеспьер. Но в любом случае он часто выражал их идеи, выступая на их собраниях, и прикрывал их самые жуткие предложения изящными фразами об обеспечении «счастья» народа и «свободы». Вероятно, под конец он действительно почти был некоронованным диктатором и был одержим ужасной идеей, что он знает единственный способ обеспечить Франции свободу и процветание и потому любой, кто не одобряет его крайние взгляды, достоин смерти. И эту свою теорию он проводил в жизнь с поистине несгибаемой твердостью.
Робеспьер быстро избавился от возможных соперников. Поспорить с ним за влияние на народ мог бы его помощник Марат, но того уже не было в живых. Марат, «друг народа», был убит в июле 1793 г. героической Шарлоттой Корде, которая заколола его кинжалом ради объявленных вне закона жирондистов. Оставались два предполагаемых противника – Эбер, грубый и любивший непристойности глава Парижской коммуны, сторонник самого последовательного атеизма, и грозный Дантон. Робеспьер ненавидел Эбера за то, что тот позорил революцию своими «праздниками в честь Разума» и искажал натурализм Руссо, превращая его в грубое бесстыдство. Эбер был силен в Парижской коммуне и среди отбросов общества, поэтому Робеспьеру пришлось применить все свое влияние, чтобы отдать его под суд Революционного трибунала. Но 24 марта 1794 г. шумный богохульник Эбер всё же погиб[177]. Если бы Робеспьер остановился на этом, то, возможно, заслужил бы прощение за некоторые свои поступки.
Но диктатор пошел дальше и напал на самого Дантона. Для Трибунала Дантон должен был быть самым неприкосновенным из всех неприкосновенных людей. Дантон сделал больше, чем любой другой человек, для свержения монархии, сентябрьской резни, казни короля, принятия суровых мер, которые позволили отразить удар иностранных армий, для того, чтобы бросить вызов Европе, даже для создания Комитета общественного спасения и самого Революционного трибунала. Но несмотря на все это, Дантон совершал тяжелейшее преступление против «благотворных и хороших» теорий якобинцев: он становился «умеренным».
Вероятно, Дантон смог бы разогнать всех нападающих одним решительным ударом, если бы захотел это сделать, но он – что странно – бездействовал. Он был создан для кратковременных героических дел, а не для длительного непрерывного труда.
Он отказался участвовать в секретных комитетах и на время ушел – правда, не полностью – в личную жизнь. В конце концов он и его друзья стали делать очень ясные намеки на то, что, поскольку кризис, созданный иностранными врагами и отечественными мятежниками, почти закончился, массовые казни больше не нужны. Эти слова могли значить только одно: Робеспьер не сможет немедленно создать свой рай, в который он, разумеется, хотел загнать всех французов силой оружия. Этого хватило, чтобы решить судьбу величайшего из якобинцев.
Когда Дантону сказали, что он в опасности, он отказался разрушить планы своих врагов революционными методами (которые мог бы применить). «Я скорее умру на гильотине, чем пошлю других на гильотину. К тому же моя жизнь не стоит таких усилий и мне надоел этот мир», – презрительно ответил он. Тем не менее, когда его арестовали и привели в Трибунал, обвинители не осмелились дать ему даже те ограниченные возможности для защиты, которые предоставляли другим жертвам. Его заставили замолчать под предлогом «неуважения к правосудию» и приговорили, не выслушав почти ничего из обвинений, которые были таким смешными и мелкими, что смертный приговор, вынесенный Дантону, был ничем не лучше простого убийства. Вместе с Дантоном был приговорен к смерти его друг Камилл Демулен, который первым призвал парижан к оружию перед взятием Бастилии. «Покажи мою голову народу: он не каждый день видит такую», – высокомерно сказал Дантон палачу. Так он ушел из жизни (5 апреля 1794 г.).
Очень точно сказано, что Французская революция, как бог Сатурн в древней мифологии, «пожирала своих детей».
Марата не стало, Эбера не стало, теперь не стало и Дантона. Кто остался из великих идеалистов, для которых Общественный договор был библией и которые мечтали построить новый мир согласно евангелию от Руссо? Только Робеспьер и его ближайшие приспешники. Диктатор (теперь будет справедливо называть так Робеспьера) уничтожил эбертистов как «грязных фракционеров», а дантонистов как «снисходительных и аморальных людей». Теперь уже точно ничто не могло стать помехой для режима «настоящих» революционеров. Вероятно, в это время лишь очень малая часть парижан и еще меньшая часть всех французов чувствовали к террористам что-то, кроме отвращения. Но любая попытка сопротивления подавлялась полностью, наказание даже за «отсутствие патриотизма» (то есть за малейший признак недостатка энтузиазма) было таким быстрым, что целый народ оказался словно загипнотизирован и был беспомощен перед агрессивным, хорошо организованным и полностью лишенным угрызений совести меньшинством. Настоящее «царствование» Робеспьера продолжалось с 5 апреля до 27 июля 1794 г. В это время он, видимо, имел власть над жизнью и смертью французов, неизмеримо бо́льшую, чем власть Людовика XIV. Он мог бы обладать этой властью дольше, если бы не заставил тех, кто был трусливыми орудиями в его руках или его кровавыми сообщниками, испугаться за их собственную жизнь.