108. Между тем на помощь к афинянам, расположившимся подле святилища Геракла, прибыли платейцы со всем своим ополчением. Действительно, уже раньше платейцы отдали себя афинянам, а эти последние много раз потрудились за платейцев. Платейцы отдали себя при нижеследующих условиях: теснимые фиванцами, платейцы с самого начала отдавали себя во власть Клеомену, сыну Анаксандрида, с лакедемонянами, случайно находившимися в тех местах; но те не приняли их и дали такой ответ: «Живем мы от вас очень далеко, и помощь вам от нас может быть лишь призрачная; много раз вы были бы обращены в рабство прежде, чем кто‑нибудь из нас узнал бы о том. Мы советуем вам отдать себя афинянам, вашим соседям, к тому же достаточно сильным для того, чтобы помогать вам». Такой совет подали лакедемоняне не столько из расположения к платейцам, сколько из желания обременить афинян войнами с беотийцами. Однако платейцы последовали совету лакедемонян и, в то время как афиняне совершали празднество в честь двенадцати божеств, уселись в качестве молящих о защите у алтаря и отдали себя в руки афинян. При известии об этом фиванцы пошли войной на платейцев, а афиняне оказали помощь сим последним. Когда войска готовы были сразиться, находившиеся здесь случайно коринфяне не допустили до битвы; по поручению обеих сторон они примирили враждующих, причем определили границы между ними и постановили, чтобы фиванцы отпустили тех из беотийцев, которые не желают оставаться в Беотийском союзе. Сделав такое постановление, коринфяне удалились, а беотийцы напали на афинян, возвратившихся уже домой, но в сражении были разбиты. Афиняне со своей стороны переступили ту границу, какая определена была коринфянами для платейцев, и сделали границей между фиванцами и платейцами реку Асоп и Гисии. Вот каким образом платейцы отдали себя в распоряжение афинянам, а теперь прибыли к ним на помощь к Марафону.
109. Мнения афинских вождей разделились: одни из них не желали битвы, так как эллины были слишком малочисленны для сражения с мидянами, другие, в том числе и Мильтиад, советовали принять бой. Из двух мнений должно было одержать верх худшее. Между тем одиннадцатым подающим голос было лицо, по жребию выбранное в афинские военачальники: дело в том, что в старину афиняне предоставляли полемарху равное право с вождями; полемархом в то время был Каллимах из Афин. К нему‑то явился Мильтиад со следующей речью: «Теперь, Каллимах, в твоей власти: или наложить на Афины иго рабства, или защитить их свободу и воздвигнуть себе на вечные времена такой памятник, какого не оставили по себе даже Гармодий и Аристогитон. С того времени, как афиняне существуют, им не угрожала такая опасность, как теперь. В самом деле, если они будут покорены персами, то участь их решена: они будут отданы во власть Гиппия; напротив, если город наш выйдет победителем, то может стать первым в ряду эллинских городов. А теперь я скажу, как может случиться это и почему от тебя зависит решение дела. Мнения десяти вождей разделились; одни из нас советуют вступить в бой с врагом, другие не советуют. Если мы не дадим сражения, то я уверен, что сильная смута постигнет умы афинян и склонит их на сторону мидян; если же мы вступим в бой прежде, чем обнаружится раскол в среде некоторых афинян, то с помощью справедливых богов мы можем выйти из сражения победоносно. Все это теперь в твоей власти и от тебя зависит. Если ты примешь мое предложение, отечество твое будет свободно, а город станет первым в Элладе; если же предпочтешь мнение тех, которые не советуют сражения, то получишь в удел противоположное названным мной благам».
110. Этой речью Мильтиад склонил Каллимаха на свою сторону, и когда полемарх подал свой голос, решено было дать сражение. После этого все вожди, по мнению которых следовало сражаться, уступали Мильтиаду свое право командования, по мере того как наставала очередь того или другого из них. Хотя Мильтиад принимал это, но не давал битвы до тех пор, пока очередь командования не дошла до него.
111. Когда очередь дошла до Мильтиада, афиняне выстроены были в боевой порядок следующим образом: правым крылом предводительствовал полемарх Каллимах; в силу существовавшего тогда у афинян закона полемарх должен был занимать правое крыло. За правым крылом с Каллимахом во главе следовали остальные племена, одно за другим, в том самом порядке, в каком велся им счет; крайними воинами, занимающими левое крыло, были платейцы. Со времени этого сражения вошло в Афинах в обычай, чтобы при совершении всенародных жертвоприношений, следовавших через каждые четыре года*, глашатай – афинянин молился о даровании благ как афинянам, так и платейцам. Когда афиняне выстроились на Марафоне, случилось следующее обстоятельство: боевая линия их равнялась боевой линии мидян, но среднюю часть ее занимало мало рядов, вследствие чего в этом пункте линия была очень слаба, тогда как оба крыла ее сильны были количеством рядов.
112. Выстроившись таким образом и получив счастливые жертвенные знамения, афиняне по данному сигналу двинулись с места и беглым маршем устремились на варваров. Расстояние между воюющими было не меньше восьми стадиев. При виде бегущего на них врага персы готовились отразить его, полагая, что афиняне обезумели и идут на верную гибель, если устремляются на них беглым маршем в небольшом числе, без конницы и без стрелков из лука. Так решали о них варвары. Между тем афиняне всем своим войском ударили на варваров и сражались отважно. Насколько мы знаем, афиняне были первыми из эллинов, нападавшими на врага беглым маршем; они же первые могли выдержать вид мидийской одежды и одетых по – мидийски людей; до того времени одно имя мидян наводило ужас на эллинов.
113. Сражение при Марафоне было продолжительно. Середину афинской боевой линии, против которой стояли персы и саки, варвары одолели. Одержав здесь победу и прорвав ряды, они преследовали афинян в глубь материка; но на флангах победа осталась за афинянами и платейцами. Оба фланга после победы не преследовали тех неприятелей, которые обращены были в бегство, но сомкнули свои ряды и вступили в бой с теми варварами, которые прорвались через середину их линии, и здесь победа досталась афинянам. Бегущих персов они преследовали и убивали, пока не достигли моря; здесь они требовали огня и хватались за корабли.
114. В этом сражении погиб полемарх Каллимах, отличившийся храбростью, а из стратегов пал сын Фрасила Стесилай; здесь же пал сын Евфориона Кинегир, которому была отрублена секирой рука в то время, как он ухватился за корму корабля; пало и много других значительных афинян.
115. Таким‑то способом афиняне завладели семью неприятельскими кораблями. На остальных кораблях варвары снова отплыли в море, захватив с собою тех пленных из Эретрии, которых покинули на острове, отплыли кругом Суний, рассчитывая подойти к городу раньше афинян. У афинян возникло подозрение, что этот замысел внушен был персам коварством Алкмеонидов, потому что согласно уговору они будто бы подняли в виду персов щит уже в то время, когда сии последние снова взошли на корабли.
116. Когда персы плыли кругом Суния, афиняне со всех ног устремились на защиту города и достигли его раньше, нежели варвары. Прибыв от Гераклова святилища в Марафоне, они и здесь расположились лагерем также подле святилища Геракла, что в Киносарге. Варвары поднялись на кораблях своих выше Фалера, который в то время был афинской гаванью, постояли там некоторое время и отплыли обратно в Азию.
117. В Марафонском сражении пало со стороны варваров около шести тысяч четырехсот человек, а со стороны афинян сто девяносто два. Столько погибло с обеих сторон. Здесь же случилось следующее удивительное происшествие: афинян Эпизел, сын Куфагора, участвовал в бою и отличился храбростью, но потерял зрение, вовсе не будучи ранен и не получив ни одного удара. С этого времени на всю жизнь он остался слепым. Рассказ об этом приключении я слышал от него самого, а именно: перед ним будто бы предстал тяжеловооруженный воин большого роста, от подбородка которого падала тень на целый щит; призрак этот прошел мимо него, но убил стоявшего подле воина. Вот что я слышал от Эпизела.
118. На обратном пути вместе с войском в Азию Датис прибыл в Миконос и здесь видел сон. Каково было сновидение, об этом не говорят; известно только, что на следующий день рано утром Датис велел обыскать корабли и, найдя на финикийском судне позолоченное изображение Аполлона, расспрашивал, откуда оно похищено. Узнав, из какого оно храма, Датис на собственном корабле отправился к Делосу. Так как к тому времени жители Делоса возвратились на свой остров, то он поставил кумир в их храме и приказал делосцам доставить его в фиванский Делий, что лежит на побережье против Халкиды. Отдав это приказание, Датис отплыл обратно. Однако делосцы не отвезли кумира; только спустя двадцать лет сами фиванцы по повелению оракула возвратили его в Делий.
119. Обращенных в рабство эретрийцев Датис и Артафрен по прибытии на кораблях в Азию препроводили в Сузы. Раньше (еще до их пленения) Дарий сильно негодовал на эретрийцев за то, что они первые учинили обиду. Но теперь при виде эретрийцев, приведенных к нему и находившихся в его руках, он не сделал им ничего дурного, только поселил их в Киссийской области, в той деревне, которая носит название Ардерикка, на расстоянии двухсот десяти стадиев от Суз и в сорока стадиях от того колодца, который доставляет три предмета: асфальт, соль и масло, а добываются они следующим способом*. Извлекаются они из колодца с помощью коромысла, к которому вместо ведра привязывается половина кожаного мешка; погрузив его в колодезь, достают оттуда жидкость, которую сливают в цистерну; затем из цистерны жидкость переливается в другое вместилище по трем особым отделениям и принимает троякий вид. Асфальт и соль немедленно сгущаются и становятся твердыми; масло, именуемое у персов раданака, черного цвета и издает тяжелый залах. Здесь‑то царь Дарий поселил эретрийцев, занимавших эту местность до нашего времени и удержавших родной язык. Вот что случилось с эретрийцами.