ех сыновей и что по законам всех народов власть получает самый старший, а Ксеркс указывал на то, что он – сын Атоссы, дочери Кира, и что Кир был освободителем Персии.
3. Дарий не обнаруживал еще своего решения, как вдруг к тому же самому времени явился в Сузы сын Аристона Демарат, лишенный царской власти в Спарте и добровольно обрекший себя на изгнание из Лакедемона. Услышав о споре сыновей Дария, Демарат, как гласит молва, пришел к Ксерксу и посоветовал ему в дополнение к доводам в свою пользу заметить, что он родился в то время, когда Дарий был уже царем и владычествовал над персами, между тем как Артобазан родился тогда, когда Дарий был еще частным лицом; следовательно, не подобает и несправедливо, должен был заключить Ксеркс, чтобы кто‑нибудь другой, а не он получил царское достоинство. Ведь и в Спарте, прибавил Демарат, существует закон, по которому если у царя сверх сыновей, родившихся до воцарения его, есть сын, родившийся впоследствии, уже во время царствования отца, то царская власть наследуется тем сыном, который родился позже. Ксеркс воспользовался советом Демарата; Дарий признал справедливость доводов Ксеркса и его назначил царем. Мне, однако, кажется, что и помимо этого совета царскую власть получил бы Ксеркс, так как Атосса была всемогуща.
4. Назначив Ксеркса царем персов, Дарий готов был выступить в поход; но случилось иначе: на втором году после рассказанного события и восстания Египта, во время приготовлений к войне, Дарий скончался*, процарствовав всего тридцать шесть лет, и не довелось ему наказать ни возмутившихся египтян, ни афинян.
5. По смерти Дария царская власть перешла к сыну его Ксерксу. Вначале Ксеркс вовсе не имел охоты воевать с Элладой и собирал войско только против Египта. Но при нем находился и пользовался наибольшим влиянием сын Гобрия Мардоний, двоюродный брат Ксеркса, сын Дариевой сестры. Не раз он так говорил Ксерксу: «Владыка! Не подобает, чтобы афиняне, причинившие столько бед персам, не понесли наказания за содеянное. Теперь следует тебе исполнить твой план. Но, укротив строптивый Египет, ступай войной на Афины; пускай среди народов идет о тебе добрая слава, и пускай в будущем и другие народы воздерживаются от походов в твои земли». Эта речь Мардония взывала к отмщению; но он прервал ее напоминанием, что Европа – прекраснейшая страна, что в ней растут плодовые деревья, что она отличается плодородием и что только один царь достоин обладать ею.
6. Вот что говорил Мардоний из страсти к переменам и из желания самому быть наместником Эллады. С течением времени он сломил упорство Ксеркса и убедил его действовать именно таким образом. Впрочем, помогли этому и некоторые другие обстоятельства. Во – первых, из Фессалии от Алевадов явились к царю послы с предложением идти на Элладу и с изъявлением полной готовности помогать ему. Что касается Алевадов, то это были цари Фессалии. Во – вторых, такие же точно речи вели и бежавшие в Сузы Писистратиды, которые сверх этого старались внушить царю большие надежды. Дело в том, что они привели с собою афинянина Ономакрита – гадателя, приведшего в порядок и обнародовавшего изречение Мусея*. Перед этим Писистратиды примирились с Ономакритом. Ведь сын Писистрата Гиппарх изгнал было Ономакрита из Афин после того, как Лас из Гермионы* уличил его в ложном присвоении изречения оракула из сборника Мусея. Изречение было о том, что острова подле Лемноса исчезнут в морской пучине. За это Гиппарх изгнал Ономакрита, хотя до того был очень дружен с ним. Теперь Ономакрит прибыл в Сузы вместе с Писистратидами, которые сообщили о нем чудесные рассказы; поэтому, являясь к царю, он каждый раз произносил какие‑нибудь пророческие изречения, причем все те изречения, которые угрожали бедами варварам, он старательно скрывал, выбирая для произнесения только такие, которые сулили варварам величайшие удачи: о том, что Геллеспонту суждено быть соединенным мостом неким персом, и о походе на Элладу. Итак, Ономакрит склонил царя к походу такого рода изречениями, а Писистратиды и Алевады – советами.
7. Хотя Ксеркс и решился воевать с Элладой, однако на втором году после смерти Дария он сначала пошел войной на мятежников, покорил их и весь Египет подчинил гораздо более тяжкому игу, нежели то, под каким страна находилась в царствование Дария; управление его он поручил брату своему, также сыну Дария, Ахемену. Впоследствии Ахемен во время управления Египтом убит был ливийцем Инаром, сыном Псамметиха.
8. После покорения Египта Ксеркс вознамерился предпринять поход на Афины и с этой целью созвал чрезвычайное собрание достойнейших персов*, чтобы выслушать их мнения и в присутствии всех их высказать собственные желания. Когда персы собрались, Ксеркс сказал им следующее: «Не я первый ввожу в вашу среду эти нравы, я унаследовал их от предков и останусь верен им. Как рассказывают старшие, мы никогда еще не предавались праздности со времени уничижения Астиага Киром и отнятия господства у мидян. Такова воля божества, и во исполнение ее мы счастливо совершаем многие предприятия. Вам хорошо известно, и нет нужды напоминать, какие народы были завоеваны и приобретены Киром, Камбисом и отцом моим Дарием. Что касается меня, то, наследовав царский престол, я был озабочен тем, как бы не умалить царского достоинства, которым облечены были мои предки, и не меньше их приумножить могущество персов. Среди этих забот я убеждаюсь, что мы можем стяжать себе славу и приобрести страну не меньше и не хуже и даже прекраснее и благодатнее нашей державы, но и покарать врагов. Я созвал вас теперь для того, чтобы открыть вам мои замыслы. Я намерен перекинуть мост через Геллеспонт и повести войско через Европу на Элладу, чтобы наказать афинян за все то, что они учинили персам и отцу моему. Вы знаете, что уже отец мой Дарий готовился к походу на этот народ; но он умер и потому не мог наказать виновных. В борьбе за него и за всех персов я не сложу оружия до тех пор, пока не возьму и не сожгу Афины, жители которых обидели и меня, и отца моего. Ведь они вместе с Аристагором, рабом моим, вторглись в Сарды и предали пламени рощи святыни*. Что они сделали с нами потом, когда под предводительством Датиса и Артафрена мы вступили в их земли, это, я полагаю, известно всем вам. Именно за это я и решил идти на них войной; сверх того рассчитываю извлечь из похода следующие выгоды: если мы завоюем афинян и соседний с ними народ, занимающий землю фригийца Пелопса*, то пределы Персидской земли раздвинем до эфирного царства Зевса. Солнце не будет взирать больше ни на какую страну за пределами нашей: я вместе с вами пройду всю Европу и все земли превращу в одну. Если мы покорим названные здесь народы, то, как говорят, не останется больше ни одного города, ни одного народа, которые дерзнули бы на бой с нами. Итак, мы наложим иго рабства как на виновных перед нами, так и на невинных. Я буду признателен, если вы исполните следующее: каждый из вас должен явиться со всей поспешностью к тому времени, которое я для этого назначу, и тот, кто явится с лучше всего вооруженным войском, получит от меня такие подарки, какие считаются у нас наиболее почетными. Так вы должны поступить, а чтобы настоящее предприятие не казалось моим личным делом, я предлагаю его на общее обсуждение, и пускай каждый желающий из вас выскажет свое мнение». Так закончил он свою речь.
9. После Ксеркса говорил Мардоний: «Ты, владыка, превосходишь всех персов не только прежде живших, но и будущих. Все, тобой сказанное, прекрасно и истинно, и то особенно, что ты не позволишь ионянам, живущим в Европе, жалкому народу, издеваться над нами. Страшно сказать, что мы, покорив и поработив саков, индийцев, эфиопов, ассирийцев и многие другие могущественные народы, не потому что они причинили персам какую‑нибудь обиду, но из желания приумножить наше могущество, – что мы не покараем эллинов за причиненные нам обиды. Чего нам страшиться? Неужели огромного войска или громадного богатства? Но ведь мы знаем их боевую силу, знаем и убожество, их ведь мы покорили сынов их, тех, которые живут в нашей земле и именуются ионянами, эолийцами и дорийцами. Я сам испытал уже этот народ, когда по приказанию твоего отца ходил на них войной: я дошел было до Македонии, немного оставалось уже до самых Афин, и никто не вступил с нами в бой. Впрочем, как мне рассказывают, эллины ведут войны по невежеству и глупости бессмысленнейшим способом. Объявив друг другу войну, они выбирают прекраснейшую, совершенно ровную местность, там сходятся и ведут бой; вследствие этого даже победитель удаляется с поля битвы с большими потерями; о побежденных я не говорю вовсе: они гибнут поголовно. Им, как людям одного языка, следовало бы прибегать к глашатаям и посольству и при их посредстве или каким‑либо другим способом, а не битвами улаживать споры. Если же воевать друг с другом решительно необходимо, то каждая сторона должна изыскать для сражения такое место, где она наименее одолима, и только в таком месте испытывать противника. Однако при всем безрассудстве в военном деле эллины не решались сражаться со мной, хотя я дошел с войском до Македонии. Кто же, царь, дерзнет выступить войной против тебя, когда ты ведешь с собой все народы и весь флот Азии? Я уверен, эллины не отважатся на это. Если же я ошибаюсь, и безрассудство вселит в них дерзость выступить против нас, то пускай узнают, что мы в военном деле сильнейший из народов. Однако будь что будет, но следует попытать счастья. Ничего не делается само по себе; напротив, опытом человек достигает всего». Мардоний кончил, подкрепив своей речью мнение Ксеркса.
10. При всеобщем молчании персов, не осмеливавшихся высказать что‑либо против предложения, только Артабан, сын Гистаспа, как дядя Ксеркса, стал говорить смело: «Если не высказаны мнения, одно другому противоречащие, то нельзя и выбрать лучшего из суждений и необходимо довольствоваться одним; напротив, выбор становится возможным, если высказаны противоречивые мнения: подобно этому чистое золото познается нами не само по себе; только через трение о камень одного золота подле другого мы отличаем лучшее из них. Уже твоему отцу и брату моему Дарию я советовал не ходить войной на скифов, так как народ этот вовсе не имеет городов. Но он не внял моему совету, рассчитывая покорить скифов – кочевников, но вернулся из похода, потеряв много доблестных воинов. Ты же, царь, собираешься идти войной на народ, превосходящий скифов и почитающийся храбрейшим на море и на суше. Предприятие это опасно, должен сказать тебе правду. Так, ты утверждаешь, что перекинешь мост через Геллеспонт и поведешь войско через Европу в Элладу. Но допустим, что ты потерпишь поражение на суше или на море, или же здесь и там; ведь народ этот почитается храбрым и храбрость его засвидетельствована тем, что афиняне одни истребили столь многочисленное войско, вторгшееся в Аттику с Датисом и Артафреном. Однако предположим, что им не удастся победить на суше; в таком случае я страшусь того, что они ударят на наши корабли и, одержав победу в морской битве, поплывут к Геллеспонту и там снимут мост. Я не строю этих предположений сам, из собственной головы, но припоминаю, как велико было бедствие, чуть было не постигшее нас в то время, когда отец твой соединил берега Боспора Фрак