размножились. Первый, кто в Коско имел коров, был Антонио де Альтамирано, уроженец Эстремадуры, отец Педро и Франсиско Альтамирано, моих соучеников-метисов; они умерли рано для великого сожаления всего того города по причине большой надежды, которую они подавали своими способностями и добрым характером.
Первых быков, которые пахали, я увидел в долине Коско в году тысяча пятьсот пятидесятом, на один [год] раньше или позже, и они принадлежали одному кабальеро, именовавшемуся Хуан Родригес де Вильялобос, урожденного Касерос; их было только три упряжки (juntas); одного из быков звали Чапарро [Коренастый], а другого Наранхо [Тупица], а другого Кастильо [Крепость]; посмотреть на них меня повела армия индейцев, которые шли со всех сторон для этого же, [шли] пораженные и удивленные столь чудовищной и неведомой для них и для меня штукой. Они говорили, что испанцы, будучи лентяями и чтобы не работать, принуждали тех больших животных делать то, что им следовало делать самим. Я очень хорошо все это запомнил, так как праздник быков обошелся мне в две дюжины розг: одну из них я получил от отца, потому что не пошел в школу; другую мне выдал учитель, потому что я в ней отсутствовал. Земля, которую они пахали, лежала на великолепнейшей платформе, возвышавшейся над другой, на которой сегодня возведен монастырь господина святого Франциска; дом был тем, что я сказал; здание церкви соорудил за свой счет названный Хуан Родригес де Вильялобос, благодаря набожности господина святого Лазаря, которому он был очень предан; францисканские монахи несколько лет спустя купили церковь и обе земляные платформы; ибо тогда, когда [там были] быки, на них не стояло никаких домов, ни испанских, ни индейских. В другом месте мы подробно говорили о покупке того места: батраки, которые пахали, были индейцами; быков приручали вне города на одной ферме, а когда их обучили, их привели в Коско, и я думаю, что даже самые торжественные триумфы величия Рима не имели столько зрителей, сколько их было в тот день у быков. Когда коровы стали продаваться, они шли по двести песо; мало-помалу по мере их размножения [цена] снижалась, а потом они сразу резко подешевели и стали стоить столько, сколько сегодня. Вначале года тысяча пятьсот пятьдесят четвертого один кабальеро, с которым я был знаком, называвшийся Родриго де Эскивель, житель Коско, уроженец Севильи, купил в Городе Королей десять коров за тысячу песо, что составляет тысячу двести дукатов. В году тысяча пятьсот пятьдесят девятом я видел, как их покупали в Коско за десять и семь песо, что составляет двадцать и половину дукатов, скорее даже меньше, нежели больше; и то же самое произошло с козами, овцами и свиньями, как мы затем расскажем, чтобы стало видно плодородие той земли. От года пятьсот девяностого и [ближе] сюда мне пишут из Перу, что в Коско коровы стоят по шесть и по семь дукатов, когда покупают одну или две; однако когда они покупаются стадом, то стоят дешевле.
На островах Барловенто коровы превратились в горных животных, как и кобылы, и [произошло это] почти в одно и то же время; хотя некоторых из них они также держат на своих животноводческих фермах только лишь для того, чтобы насладиться молоком, сыром и маслом, получаемым от них; потому что для других целей они имеются у них в изобилии в горах. Они так размножились, что это показалось бы немыслимым, если бы не шкуры, которые каждый год привозят в Испанию и которые это подтверждают; это же следует [также] из того, что говорит отец учитель Акоста, книга четвертая, глава тридцать третья: «В году тысяча пятьсот восемьдесят седьмом флотом было доставлено из Санто-Доминго тридцать пять тысяч пятьсот сорок четыре шкуры, а из Новой Испании привезли в тот же самый год шестьдесят четыре тысячи триста пятьдесят коровьих шкур, что вместе составляет девяносто девять тысяч семьсот девяносто четыре [шкуры]. В Санто-Доминго, и на Кубе, и на других островах они размножились бы еще больше, если бы им не наносили бы урон борзые и сторожевые собаки и бульдоги, которых вначале завезли [туда] и они также стали горными и так размножились, что люди не решались ходить в одиночку, а только группами по десять, двенадцать человек; тот, кто убивал их, получал премию, словно это были волки. Чтобы забить коров, они дожидаются, когда коровы выходят на кормление в саванны; их гонят верховые с пиками, которые вместо наконечников имеют полусерпы, называющиеся подрезывателями поджилок. Всадник, который гонит их, должен проявлять осторожность, ибо если животное, которое он преследует, находится по правую руку, то его ранят в правый подколенок, а если оно по левую руку, то его ранят в левый подколенок; потому что животное поворачивает голову в ту сторону, куда его ранят; а если тот, кто на лошади, не следует этой предосторожности, его лошадь сама напарывается на рога коровы или быка, ибо у нее нет времени, чтобы их избежать. Есть такие ловкие в этом деле люди, что во время пробега расстояния в два выстрела аркебуза [успевают] свалить двадцать, тридцать, сорок животных. Из того количества коровьего мяса, которое на тех островах выбрасывается, можно было бы сделать солонину для нескольких флотов Испании; однако я боюсь, что нельзя вялить мясо в том районе из-за огромной влажности и жары, являющихся причиной его гниения. Мне рассказывают, что в настоящее время уже и в Перу в ненаселенных местах имеются одичавшие коровы, а что быки такие яростные, что нападают на людей на дорогах. Еще немного, [и] они станут, как на островах, дикими животными; они же [жители острова], похоже, что считают присылку туда коров благодеянием Испании, а взамен и в обмен они ей служат, направляя ежегодно в таком изобилии шкуры.
Глава XVIII. О верблюдах, ослах и козахи о ценах на них и их быстром разведении
В Перу также не было верблюдов, а сейчас они имеются, хотя их мало. Первым, кто привез их (а я думаю, что позже сюда их не привозили), был Хуан де Рейнага, благородный человек, уроженец Бильбао, с которым я был знаком, пехотный капитан [в войне] против Франсиско Эрнандеса Хирона и его сообщников; и он хорошо послужил его величеству в том походе. За шесть самок и одного самца, которых он привез, дон Педро Портокарреро, урожденный Трухильо, дал ему семь тысяч песо, что составляет восемь тысяч четыреста дукатов; верблюды плохо или почти совсем не размножались.
Первого осла, которого я увидел, я увидел в округе Коско в 1557 году; его купили в городе Ваманка; он стоил четыреста восемьдесят дукатов, которые по триста семьдесят пять мараведи; его приказал купить Гарсиласо де ла Вега, мой господин, чтобы от своих кобылиц производить мулов. В Испании он не стоил бы и шести дукатов, потому что был малюсеньким и дряхлым; потом другого купил Гаспар де Сотело, человек благородный, уроженец Саморы, с которым я был знаком, за восемьсот сорок дукатов. Мулов и мулиц здесь производили потом много для перевозок грузов, а они быстро выходили из строя по причине трудности дорог.
Я не знаю, сколько стоили вначале козы, когда их привезли; годы спустя я видел, как их продавали за сто и за сто десять дукатов; немногие из них продавались, одна или две, и только лишь по причине большой дружбы и многих просьб того или другого [испанца]; а десять или двенадцать собирали в маленькое стадо, чтобы они находились вместе. То, что я сказал, имело место в Коско в году тысяча пятьсот сорок четвертом и сорок пятом. Потом они здесь так расплодились, что на них не обращают внимания, а только используют шкуры. Обычный приплод козы состоял из трех или четырех козлят, как я сам видел. Один кабальеро заверил меня, что в Вануку, где он жил, он много раз видел, как рождалось по пять козлят.
Глава XIX. О свиньях и их большой плодовитости
Цены на свиней, когда вначале их привезли, были намного больше, чем цены на коз, хотя я не могу с достоверностью сказать, сколь большими они были. Хронист Педро де Сиеса де Леон, уроженец Севильи, в демаркации провинций Перу, которую он описывает, глава двадцать шестая, говорит, что маршал дон Хорхе Робледо купил из имущества Кристоваля де Айяла, которого убили индейцы, свинью и поросенка за тысячу шестьсот песо, что составляет тысячу девятьсот двадцать дукатов; он говорит еще, что та самая свинья несколько дней спустя была съедена в городе Кали на банкете, на котором он находился [сам]; а что молочных поросят прямо во внутренностях матерей покупали за сто песо (что составляет сто двадцать дукатов) и еще дороже. Кто хочет узнать излишне завышенные цены за вещи, которые продавались среди испанцев, пусть прочтет ту главу, и он увидит, как мало ценилось тогда золото и серебро [при покупке] вещей из Испании. Эти и другие подобные излишества испанцы допускали из-за любви к своей родине в Новом Свете, [особенно] вначале, ибо, поскольку они были привезены из Испании, они не останавливались перед ценой, чтобы купить и [затем] разводить, так как им казалось, что они не могут жить без них.
В году тысяча пятьсот шестидесятом в Коско хорошо откормленный [боров] стоил десять песо; в настоящее время они стоят шесть и семь и стоили бы меньше, если бы не сало, которое ценят для лечения чесотки у местного скота той земли, а также и потому, что испанцы из-за отсутствия растительного масла (поскольку его нельзя добыть) готовят на нем еду в [постные] пятницы и в великий пост; свиньи были весьма плодовитыми в Перу. В году тысяча пятьсот пятьдесят восьмом я видел на малой площади в Куско двух [маток] с тридцатью двумя поросятами, ибо каждая из них принесла приплоду по десять и шесть [поросят]; их детишки насчитывали немногим более тридцати дней, когда я их видел. Они были такими толстыми и гладкими, что вызывала восхищение [мысль] о том, как могли матери вырастить вместе стольких и сделать их такими упитанными. Свиней индейцы называют кучи, и они ввели это слово в свой язык, чтобы сказать свинья, потому что слышали, как испанцы говорили «коче, коче!», когда обращались к ним.