Для Гарсиласо вопрос о том, чьим потомком он был, кем были его предки, отнюдь не являлся вопросом только его личного престижа. Недаром он с такой тщательностью, с таким вниманием исследовал родословную своего отца и своей матери, так настойчиво и последовательно показывал в своих произведениях обе эти линии. Дело здесь не только в желании публично продемонстрировать знатность своего происхождения и тем самым подтвердить и утвердить свое положение аристократа, хотя и это, без сомнения, имело свое значение, особенно для бастарда. Гарсиласо были нужны именно такие родственники, чтобы как можно рельефнее показать те два начала – испанское и индейское, которые слились в нем воедино, дав жизнь новой этнической группе, одним из первых представителей которой стал инка Гарсиласо де ла Вега. Он с гордостью называл себя метисом, отвергая любые другие имена и прозвища, под которыми кое-кто из его сородичей стыдливо пытался скрыть свое необычное происхождение (см.: кн. 9, гл. XXXI). Недаром многие исследователи называют Гарсиласо «первым латиноамериканцем».
Эти вопросы становятся неизбежными, если принять во внимание то общественное положение, которое Гарсиласо занимал в Испании ко времени начала работы над своими рукописями.
К сожалению, сохранились лишь чрезвычайно скудные данные о жизни Гарсиласо в Испании. Причем многие из них приходится «вылавливать» главным образом из его же собственных произведений, включая разного рода документы – письма, посвящения и т. п., которые Гарсиласо опубликовал в качестве приложений к ним. Очевидный интерес представляют также разнообразные акты гражданского состояния периода его жизни, фиксируемые властями, церковью, нотариусами и т. п. Содержащиеся в них сведения позволяют заполнять белые пятна в биографии Гарсиласо. Следует указать, что исследования в этой области продолжаются и в наше время; так, например, в 1968 г. в журнале «Сан Маркос», издаваемом Университетом Лимы, были опубликованы 14 до того неизвестных документов, касающихся семьи Гарсиласо (по отцовской линии); в одном из них упомянут сам Инка Гарсиласо[41].
Насколько можно судить по всем этим и другим источникам, судьба обошлась с Гарсиласо достаточно сурово – правильнее было бы сказать, что она именно в испанский период его жизни (1560–1616) проявила к нему почти полное безразличие.
Едва ступив на землю своей второй родины – он высадился с корабля в Севилье, Гарсиласо направился в город Бадахос к своему дяде-тезке Гомесу Суаресу де Фигероа. О характере этой встречи можно лишь догадываться по такому факту: дядя тут же берет у своего экзотического племянника в долг «около 300 дукатов». Возможно, что именно по этой причине Гарсиласо вскоре оказывается в доме другого своего дяди, прославившегося на войне в Италии капитана Алонсо де Варгаса. Там, в небольшом селении Монтилья (провинция Бадахос), он провел почти безвыездно тридцать (!) лет. Не нужно много воображения, чтобы представить себе, что могла дать Гарсиласо глухая испанская провинция взамен той жизни, которую он вел в Перу, «рожденный среди огня и ужасов жесточайших гражданских войн своей родины, среди оружия и лошадей и обученный владеть ими…» – как он сам рассказывает.
Предположение, что его пребывание в Монтилье не носило добровольного характера, имевшее в прошлом немало сторонников, не находит каких-либо подтверждений ни в высказываниях самого Гарсиласо, ни в сохранившихся от монтильского периода его жизни документах. Более того, именно в первые годы своего пребывания в Монтилье, когда режим предполагаемого «ссыльного» должен был бы быть наиболее строгим, он посетил Мадрид (в конце 1562 г.), а также, по некоторым данным, участвовал в военной кампании в Италии (1564 г.) и в подавлении восстания морисков в Альпухаррас (1569–1570 гг.). Из Альпухаррас он вернулся в Монтилью в связи со смертью дяди дона Алонсо, до этого усыновившего своего племянника Гарсиласо. Военные походы принесли Гарсиласо звание капитана. Однако на этом его военная карьера заканчивается, и следующие два десятилетия он уже безвыездно проводит в Монтилье.
После смерти жены дяди (1582 г.) Гарсиласо стал владельцем их фамильного дома в Монтилье. В 1590 г. он продал его и перебрался в Кордову. Теперь Кордова становится его постоянным и безвыездным местожительством. Здесь он принял духовное звание (примерно 1610 г.) и купил себе капеллу в знаменитом кафедральном соборе-мечети Кордовы, в которой и был похоронен 24 апреля 1616 г. Таковы основные даты жизни Гарсиласо.
К сожалению, нет точных сведений, которые позволили бы установить, когда Гарсиласо решил посвятить себя литературной деятельности. Очевидно, это могло случиться только в Монтилье, но, когда именно и что послужило для этого непосредственным толчком, неизвестно. В Монтилье Гарсиласо вел отнюдь не замкнутый образ жизни; по-видимому, красавец-метис, именовавший себя к тому же Инкой – потомком «императоров» Тавантин-суйу, пользовался широким успехом у местного общества, о чем свидетельствует любопытный факт: сотни раз он выступал в роли крестного отца – по тем временам фигура весьма почетная.
Тогда же он сблизился с местными литературными кругами; в Монтилье он изучил или освоил азы итальянского языка – его учителем мог быть дядя Алонсо; видимо, дядя привил ему интерес и симпатии к этой прекрасной стране, в которой он воевал.
Все биографы Гарсиласо сходятся на том, что его поездка в Мадрид оказалась крайне неудачной; в чем конкретно выразилась неудача – никто толком не знает; предполагают, что ему было отказано в службе при испанском дворе, на которую несомненно рассчитывал Гарсиласо. Именно после Мадрида Гарсиласо меняет свое имя на имя отца. Причины этого поступка также неясны. По-видимому, он как-то связан с мадридской неудачей. Иного мнения придерживается аргентинский биограф Гарсиласо Хуан Баутиста Авалье-Арсе. По его мнению, Гарсиласо изменил имя из-за антипатии к своему тезке, двоюродному брату, не вернувшему ему те самые «около 300 дукатов», которые Гарсиласо одолжил его отцу в первые же дни своего приезда в Испанию. Вряд ли можно согласиться с такой трактовкой этого поступка Гарсиласо; достаточно вспомнить, что среди его родственников-тезок был также граф де Фериа, ставший позднее герцогом. Подобный тезка был весьма желателен всякому испанцу, а тем более метису.
В любом случае создается впечатление, что замена имени имела какое-то отношение к появлению новых жизненных планов у Гарсиласо. Возможно, что именно тогда он решил не возвращаться в Перу – испанские власти выдали ему такое разрешение – или предпринял какой-то другой важный шаг, не зафиксированный документально и не получивший каких-либо внешних проявлений. Так или иначе, но в ноябре 1563 г. метис Гомес Суарес де Фигероа исчезает, а вместо него в Монтилье появляется Инка Гарсиласо де ла Вега.
После военной кампании в Альпухаррас медленно текут в Монтилье годы сытого и спокойного безделья Гарсиласо. И вдруг, неожиданно Гарсиласо публикует свой первый литературный труд. Собственно, неожидан не сам факт публикации, ибо у Гарсиласо не было основания скрывать свои литературные занятия от близких и хорошо расположенных к нему людей. Более того, он пишет, что именно друзья, которых он ознакомил с рукописью, посоветовали ему опубликовать ее. Неожиданно другое: сам литературный труд, по сей день вызывающий массу недоуменных вопросов: Гарсиласо переводит с итальянского на испанский язык «Письма любви» Леона Эбрео, которые к тому времени уже дважды – в 1548 и 1582 гг. – переводились на испанский язык и издавались в Испании.
Чем и как объяснить появление этого литературного труда, который, по признанию самого же Гарсиласо, стоил ему немалых усилий?
Взялся ли он за эту действительно нелегкую работу лишь под влиянием тех чувств, которые вызвало в нем это произведение, или для заработка? Но подобная работа скорее была убыточным предприятием, во всяком случае на первоначальном этапе. К тому же Гарсиласо не мог не знать, что публикация «Писем любви» была не совсем безопасным делом, ибо «святая» инквизиция довольно косо смотрела на увлечение философией неоплатонизма, которую излагал Леон Эбрео в «Письмах любви». По свидетельству ряда исследователей испанской литературы, именно перевод Гарсиласо был впоследствии занесен инквизицией в индексы-списки запретной литературы[42].
И все же Гарсиласо издал свой перевод Леона Эбрео. Нам представляется, что сделал он это вполне обдуманно и, принимая такое решение, руководствовался не столько чувствами, сколько разумом, потому что перевод и издание «Писем любви» не были для Гарсиласо самоцелью; скорее всего он рассматривал это лишь как важный подготовительный этап, который должен был открыть дорогу его главному литературному труду, важнейшему делу всей его жизни. Он рассчитывал привлечь внимание к мало кому известному автору перевода и тем самым создать в дальнейшем наиболее благоприятную почву для другого труда, составлявшего, повторяем, главную цель не только творчества, но и всей его жизни. Именно так могла быть решена чрезвычайно важная для Гарсиласо проблема, проблема как рассказать правду о себе самом.
Уже сама популярность «Писем любви» должна была гарантировать его книге (это была книга-интерпретация, а не книга-перевод, что соответствовало тогдашним понятиям и нормам творческой деятельности литературного переводчика) широкую читательскую аудиторию и, следовательно, позволяла рассчитывать на то, что и последующие произведения Гарсиласо будут встречены с интересом. Ради этого же интереса Гарсиласо наполняет титульный лист своей книги сведениями, которые должны были заинтересовать читателя и привлечь особое внимание к автору перевода. Достаточно прочесть название книги, чтобы убедиться в этом: «Перевод трех “Диалогов любви”[43] Леона Эбрео, сделанный с итальянского на испанский язык индейцем Гарсиласо де ла Вега, уроженцем великого города Куско – столицы королевств и провинций Перу…»