Ни во время кормления молоком, ни в какое другое время они не клали детей в подол и не брали их на руки, ибо они говорили, что если с ними поступать так, то они становятся плаксами и не хотят лежать в колыбели, а всегда только на руках. Мать укладывалась над ребенком и давала ему грудь, и так она его кормила три раза в день: утром, в полдень и вечером. А вне этих часов им не давали молоко, хотя бы они плакали, ибо индейцы говорили, что привыкая весь день сосать грудь, они вырастали нечистоплотными (suzios), со рвотой и калом, а став взрослыми, превращались в ненасытных обжор; они говорили, что и животные не давали молоко своим детенышам целый день и целую ночь, а только в определенные часы. Сама мать выкармливала своего ребенка; было запрещено отдавать выкармливать его [другой женщине], какой бы важной госпожой [мать] ни была бы, исключая случаи заболевания [матери]. В период кормления она избегала половых сношений, ибо они считали, что это было плохо для молока и младенец хирел [от этого]. Таких захиревших звали айуска; это – прошедшее причастие; оно переводится во всем своем значении как тот, кому отказали, а еще более точно – тот, которого родители обменяли на другого. И по схожести один юноша говорил другому [это слово], насмехаясь над ним потому, что его дама оказывала большую благосклонность другому, а не ему. Было недопустимо говорить такое женатому, потому что это слово циничное; тот, кто говорил это, строго наказывался. Одна пальа королевской крови, [которую] я знал, вынуждена была отдать одну свою дочь выкармливать [другой женщине]. Кормилица, должно быть, совершила какой-то обман или забеременела, ибо девочка захирела и стала как чахоточная, так как у нее остались лишь кости и волосы. [Ее] мать, увидя свою дочь айуской (прошло восемь месяцев, как у нее кончилось молоко), стала вновь вызывать молоко у своих грудей примочками и пластырями из трав, которые она ставила себе на спину; так она [вернула молоко], и вновь стала выкармливать грудью свою дочь, и [помогла] ей выздороветь и спастись от смерти. Она не захотела отдать ее другой кормилице, ибо сказала, что именно молоко матери являлось тем, что давало ей пользу.
Если у матери было достаточно молока, чтобы прокормить своего ребенка, они никогда, никогда не давали ему [другую] еду вплоть до того, как [окончательно] отнимали его от груди, ибо они говорили, что яства вредили молоку и [дети] росли зловонными и грязными. Когда наступало время вынимать их из колыбели [и] чтобы не носить их на руках, они вырывали в полу ямку глубиною по грудь [ребенка]; ее покрывали разными старыми тряпками, и опускали туда детей, и ставили перед ними несколько игрушек, чтобы они ими развлекались. Там внутри ребенок мог прыгать и скакать; было запрещено носить его на руках, носить, даже если он был сыном самого крупного кураки королевства.
Когда же ребенок начинал уже передвигаться на четвереньках, он [сам] подползал к матери с одной или с другой стороны, чтобы достать ее грудь, а сосать ему приходилось стоя на коленях на полу и никогда не лежа в подоле у матери; если же он хотел [сосать] другую грудь, то ему показывали, что нужно обползти [лежащую мать], чтобы получить ее и чтобы мать не брала его на руки. За роженицей ухаживали еще меньше, чем за ее ребенком, потому что при родах женщина шла к ручью или же дома она обмывалась холодной водой; потом она купала своего ребенка и вновь приступала к своим домашним обязанностям, словно она никого не родила. Они рожали без повивальных бабок; таких не было среди них; если же какая-нибудь [женщина] занималась этим, то она была скорее колдуньей, нежели повивальной бабкой. Таким, словно созданный природой, был общий обычай, которого придерживались индианки из Перу при родах и в воспитании своих детей, которого придерживались богатые и бедные, знатные и плебеи.
Глава XIII. Жизнь и занятия замужних женщин
Как правило, жизнь простых замужних женщин сводилась к постоянному пребыванию в своих домах; в холодных землях они занимались пряжей и ткачеством шерсти, а в жарких – хлопка. Каждая из них делала пряжу и ткала для себя, и для своего мужа, и своих детей. Они шили мало, ибо одежда, которую они носили, как мужчины, так и женщины, требовала немного шитья. Все, что они ткали, [делалось из] крученой [нити], как шерстяной, так и хлопковой. Все полотна, какими бы они ни были, имели четыре кромки. Их делали точно такой длины, которая требовалась для плаща или рубахи. Одежда была не обрезной, а цельнотканой, [размером] с вытканную ткань, ибо, прежде чем ткать, ей придавали ширину и длину, которую она более или менее должна была иметь.
Среди тех индейцев не было ни портных, ни башмачников, ни сапожников. А что до тех вещей, которые имеются здесь, то они в них не нуждались, потому что обходились без них! Женщины заботились об одежде для [обитателей] своих домов, а мужчины – об обуви, которую, как мы говорили, они обязаны были уметь изготовлять для получения сана рыцаря (al armarse cavalleros), и, хотя инки королевской крови, кураки и богатые люди имели слуг, которые делали обувь, они не считали для себя непристойным иногда поупражняться в изготовлении пары обуви и любого вида оружия, ибо их обязывала уметь это делать их профессия [воинов], поскольку у них высоко ценилось умение выполнять требования профессии (cumplir sus estatutos). На полевые работы выходили все: мужчины и женщины, чтобы друг другу помогать.
В некоторых весьма удаленных от Коско провинциях, которые не были еще достаточно хорошо обучены (cultivados) королями инками, женщины шли работать в поле, а мужья оставались дома изготовлять пряжу и ткать. Однако я говорю [не о них, а] о том королевском дворе и народах, которые ему подражали, [а ими] были почти все народы их империи; а эти другие, будучи варварами, заслуживают пребывания в забвении. Индианки были такими любительницами (amigas) изготовления пряжи и такими недругами потери любого самого маленького отрезка времени (espacio de tiempo), что, направляясь или возвращаясь из города в деревню либо наоборот и даже переходя из одного [городского] квартала в другой по причине необходимости и вынуждаемые обстоятельствами посетить кого-либо, индианки брали с собой веретено для двух типов пряжи, я хочу сказать, для пряжи и для закрутки [нити]. По дороге они скручивали пряжу, взятую с собой, поскольку такая работа была более легкой; а во время своих визитов и доброй беседы они вынимали свою прялку и делали пряжу. Эту [привычку] прясть и закручивать [нить], шагая по дорогам, имели простые люди, однако пальи, принадлежавшие к королевской крови, когда посещали одна другую, [также] брали с собою пряжу и поделки (labores), [но несли] их слуги, и таким путем посетительницы и посещаемые были за разговором заняты [делом], чтобы не тратить время на безделие. Веретена они делают из камыша, как в Испании из железа; они пользуются тортерами, однако конец [веретена] не делается полым. Из волокна, из которого тянут нить, делают петлю, а приступая к вытягиванию пряжи, они освобождают веретено, как [это делается] при скручивании [нити]; волокно изготовляется по возможности длинным; они берут его большим [и указательным] пальцами левой руки, чтобы завести его на веретено. Прялку держат в левой руке, а не на поясе: она длиною в одну пядь; держат ее двумя меньшими пальцами (dedos menores), и обеими руками они помогают вытягивать пряжу и убирать скаток. Они не берут ее в рот (No la llegan а lа bоса), потому что в мое время они не пряли лен, ибо его не было [в Америке], а только шерсть и хлопок. Они изготавливают немного пряжи из-за многоречивости (prolixidades), о которой мы говорили.
Глава XIV. Как женщины посещали друг друга,как они обращались со своей одеждой,и что были [там] публичные женщины
Если какая-либо женщина, которая не являлась пальей, но была женой кураки, что значит господина вассалов, шла в гости к палье королевской крови, она не брала с собой свою работу; однако после того как ею были произнесены первые слова, [принятые] при визите, или слова поклонения, ибо предпочтение отдавалось поклонению, гостья просила, чтобы ей дали работу, давая этим понять, что она пришла не в гости, ибо не была ровней [палье], а служить ей, как [служит] нижестоящий вышестоящему. Пальа, оказывая великую милость, отвечала на эту просьбу тем, что давала какую-либо работу, которую она уже начала делать сама или одна из ее дочерей, ибо этим она не ставила ее в одинаковое со служанками положение, приказывая дать ей ту работу, которую делали они. Это была милость, выше которой не могла и мечтать посетительница, ибо пальа столь гуманно приравнивала ее к себе или к своим дочерям. Подобное же любезное и гуманное отношение, проявившееся во всех делах, имело место в обращении друг к другу женщин и мужчин в том государстве; нижестоящие учились служить и быть приятными вышестоящим, а вышестоящие стремились одаривать и благодетельствовать нижестоящих, начиная от инки, что значит король, кончая самым жалким льамамичеком, что значит пастух.
Доброму обычаю индианок брать с собой свою работу, когда они ходили друг к другу в гости, в Коско подражали испанки, и они следовали ему, достойные великой похвалы, вплоть до тирании и войны, [начатой] Франсиско Эрнандесом Хироном, которая разрушила эту добродетель, как обычно разрушаются все добродетели, стоящие [на пути] тиранической и жестокой власти (juridición). Я забыл рассказать, как простые люди чинили свою одежду – это было примечательно. Если их одежда для ношения или любая другая, служившая им, разрывалась, но не по причине ветхости, а из-за несчастного случая, [например] она порвалась о какой-нибудь сучок, или погорела от искры огня, или [случится] другое подобное несчастье, они брали ее и иглой, сделанной из колючки (ибо они не умели делать ее из металла) и ниткой из нити того же цвета и той же толщины, [что] одежда, начинали снова ткать, вначале пропуская нити основы через [след] тех же порванных нитей и протягивая их назад через уток до пятнадцати или двадцати нитей в одну и другую стороны, выводя их из разорванного [места ткани], где они обрезались; и снова той же нитью они постоянно ткали крест