Глава XIIДВЕ СЛУЖБЫ, КОТОРЫЕ НЕСЛИ ДЕКУРИОНЫ
Декурионы десятка были обязаны нести две службы в отношении [людей] своей декурий или отделения: в одном случае он должен был выступать их прокуратором (ргосurador), чтобы помогать им своими заботами и просьбами по возникавшим у них нуждам, сообщая о них губернатору или любому другому министру, в обязанности которого входило их обеспечение, как-то просить семена, если их не хватало для сева или для питания, или шерсть для одежды, или перестройку дома, если он развалился, или сгорел, или в случае любой другой большой или малой нужды; другая служба обязывала его быть прокурором (fiscal) и обвинителем в случае любого преступления, которое совершал любой из [людей] его отделения; каким бы незначительным [начальником] он не был бы, он был обязан сообщить о случившемся старшему декуриону, которому надлежало наказать за это преступление, или [сообщить] другому, еще более старшему, ибо соответственно с серьезностью преступления (ресаdo) имелись судьи, одни старше других, а другие [старше] этих, чтобы всегда имелся бы [судья], который быстро наказал бы [виновного], и не было бы нужды идти один и много раз по каждому преступлению к старшим судьям с апелляцией, а от них — к верховным судьям королевского двора. Они говорили, что если имеется отсрочка наказания, то многие решаются на нарушение закона, ибо гражданские дела из-за множества апелляций, доказательств и дефектов обретали бессмертие, и бедняки, чтобы избежать подобных неприятностей и проволочек, считают необходимым отказываться от своих справедливых [претензий] и теряют свое имущество, ибо, чтобы взыскать десять, нужно истратить тридцать. Поэтому у них было предусмотрено, чтобы в каждом селении был судья, который выносил окончательное решение по делам, которые возникали между жителями, исключая те, которые возникали между одной и другой провинциями о пастбищах или об их границах, для решения которых инка направлял специального судью, как мы скажем об этом дальше.
Любой из младших или старших начальников, который был недостаточно внимателен для хорошего несения службы прокуратора, навлекал на себя наказание и наказывался за это более или менее строго, соответственно нужде, которой благодаря его небрежности не была оказана помощь. А тот, кто не выдвинул обвинения в связи с преступлением подчиненных, запоздав с ними хотя бы на один только день без достаточной причины, превращал чужое преступление в свое, и его наказывали за две вины, один раз за плохое выполнение своей службы, а другой — за чужое преступление, которое за то, что он умолчал о нем, становилось его собственным. И, поскольку каждый из них, будь то начальник или подчиненный, имел [над собою] прокурора, который следил за ним, они старались со всем вниманием и прилежанием хорошо исполнять свою службу и выполнять свои обязанности. И отсюда не было у них бродяг и бездельников, [и] никто не решался совершать дела, которые не следовало [делать], потому что рядом находился обвинитель, а наказание было строгим, в большинстве своем — смертная казнь, каким бы легким не было бы преступление, ибо они говорили, что наказывали их не за совершенное ими преступление, не за чужую обиду, а за нарушение приказа и слова инки, которого они уважали, как бога. И даже если пострадавший отказывался от жалобы или не выдвигал ее, все равно действовала служба правосудия или [дело шло] по обычным каналам прокураторов или начальников, и [обвиняемому] следовало в соответствии с его званием полное наказание, которое закон предусматривал для каждого преступления: или смертная казнь, или наказание плетью, или изгнание, или другие подобные [вещи].
Детей прихожан наказывали за совершенное ими преступление, как и всех остальных, в соответствии с серьезностью их вины, даже если это было всего лишь то, что называют детскими проказами. Они проявляли уважение к возрасту [правонарушителя], снижая или усиливая наказание в зависимости от его неведения; а отца наказывали жестоко за то, что он не воспитал и не исправил своего сына с детства, чтобы из него не вышел проказник и [человек] дурных привычек. В обязанности декуриона входило обвинение сына за любое преступление, так же как и [его] отца, в связи с чем они воспитывали детей с такой заботой, чтобы они не проказничали, не безобразничали ни на улицах, ни в полях; [и] поэтому, помимо естественной склонности к кроткости, которая свойственна индейцам, благодаря родительскому воспитанию дети вырастали такими прирученными, что не было разницы между ними и ягнятами.
Глава XIIIО НЕКОТОРЫХ ЗАКОНАХ, КОТОРЫЕ ИНКИ ИМЕЛИ В СВОЕМ ПРАВЛЕНИИ
У них никогда не применялось денежное наказание, ни конфискация имущества, ибо, говорили они, наказывать за счет имущества и сохранять жизнь преступникам не проявление стремления освободить государство от плохих [людей], а лишь изъятие имущества у преступников, предоставляющее им большую свободу для того, чтобы они совершали бы еще большее зло. Если какой-нибудь курака восставал (что у инков подвергалось самым жестоким наказаниям) или совершал иное преступление, которое заслуживало смертную казнь, даже если она приводилась в исполнение, наследника не лишали его [общественного] положения, а оставляли за ним его права, разъясняя вину и наказание его отца, чтобы он предостерегся бы от подобного же. В отношении этого Педро де Сиеса де Леон говорит в двадцать первой главе то, что следует: «Чтобы местные жители не испытывали к ним ненависти, они предусмотрительно никогда не отнимали владения касиков у тех, кто вступал в него по наследству и был местным жителем. А если случалось, что кто-нибудь совершал преступление или был виновен в том, что заслуживало лишения прав на владение поместьем, которое он имел, они передавали и доверяли земли, подвластные тому касику, его сыновьям или братьям и приказывали, чтобы все подчинились бы им», и т. д. Досюда Педро де Сиеса. То же самое соблюдали они на войне, дабы капитаны, уроженцы провинций, из которых они брали людей для войны, никогда с ними не расставались; они оставляли их на службе даже [в ранге] мастера боя (maesse de campo), а им придавали в качестве старших других капитанов королевской крови, и они очень радовались службе помощника (teniente) инки, говоря, что они, будучи его министрами и солдатами, становились как бы [его] частью, что воспринималось вассалами как величайшая милость. Судья не имел права по своему усмотрению выбирать наказание, которое предусматривал закон, а только применял его со всей строгостью под страхом смерти за нарушение королевского приказа. Они говорили, что если разрешить судье наказывать по своему усмотрению, то был бы нанесен ущерб величию закона, созданного королем в согласии и с понятием столь серьезных и опытных людей, какими являлись [члены] совета, опыта и серьезности которых не хватало отдельным судьям, и что это способствовало бы продажности судей и открывало бы дверь либо путем подкупа, либо путем уговоров для покупки каждому для себя правосудия, в результате чего в государстве появились бы огромнейшие беспорядки, ибо каждый судья присуждал бы то, что ему хотелось, и поэтому не было смысла, чтобы кто-либо становился бы для себя самого законодателем, а не исполнителем того, что приказывал закон, каким бы строгим он ни был. Действительно, взирая на строгость тех законов, ибо большинство из них (каким бы легким не было бы преступление, как мы говорили) предусматривало смертную казнь, можно сказать, что это были варварские законы; однако, внимательно изучая пользу, которую та самая строгость приносила государству, можно сказать, что то были законы благоразумных людей, которые стремились вырвать зло из своего государства, потому что, [коль скоро] наказание по закону исполнялось столь строго, а люди, естественно, любят жизнь и питают отвращение к смерти, они начинали испытывать отвращение к преступлению, которое причиняло им [смерть]; из этого получалось, что в течение года совершалось едва лишь одно преступление, которое подлежало наказанию во всей империи инков, ибо вся она, имея тысячу триста лиг в длину и такое разнообразие народов и языков, управлялась одними и теми же законами и правилами, словно она была только единым домом. Для того чтобы те законы выполнялись бы с любовью и уважением, имело также большое значение то, что они считали их божественными, ибо как они в своей никчемной религии считали своих королей сыновьями Солнца, а Солнце — богом, так для них было божественным указанием любое обычное приказание короля, сколько бы он сам не издавал частных законов ради общего блага. И так говорили они, что Солнце приказывало издать их и открывало их своему сыну инке, и отсюда повелось, что [любого] нарушителя закона считали святотатцем и анафемой, даже если не было известно его преступление. И много раз случалось так, что преступники, обвиняемые своим собственным сознанием, шли признаться правосудию в своих тайных грехах, ибо, помимо того, что они верили, что душа их будет подвергнута наказанию, они верили как в весьма достоверное в то, что из-за их дел и из-за их греха в государство придут беды, как-то: болезни, смерть, и дурные годы, и любое другое всеобщее или частное несчастье, и они говорили, что хотели бы умиротворить своего бога своею смертью, чтобы он из-за их греха не направлял бы миру больше зла. И из-за этих публичных признаний, как я понимаю, появилось у испанских историков желание утверждать, что индейцы Перу тайно исповедовались, как делаем мы, христиане, и что были у них избранные духовники, что порождено неправильными сообщениями индейцев, которые так говорят, чтобы угодить испанцам и снискать их расположение, отвечая на вопросы, которые они им задают, в соответствии с желанием того, кто их спрашивает, а не в соответствии с правдой. Это правда, что у индейцев не было тайных исповедей (я говорю об [индейцах] Перу и не касаюсь других народов, королевств или провинций, которых я не знаю), а были лишь публичные исповеди, как мы рассказали, [когда] они просили [для себя] примерного наказания.