Очевидно, президент предоставил решать этот вопрос государственному секретарю. Поскольку Сьюард не мог встать на позицию Самнера, Адамса и Блэра и посоветовать немедленно освободить Мэйсона и Слайделла, он начал действовать в характерной для себя манере. Немногословный, он внимательно прислушивался к информации и советам, которые поступали к нему из многочисленных источников как дома, так и из-за границы; многие из них были превосходны.[191] Адресуясь Адамсу, 27 ноября он объяснял, что капитан Уилкс действовал без каких бы то ни было указаний, что Соединенные Штаты не намерены принимать никаких действий до тех пор, «пока не услышат, что может сказать по этому поводу британское правительство».[192] Несомненно, между двумя беседами с Лайонсом, если не раньше, Сьюард пришел к заключению, что посланцев следует отпустить; с этого момента он очень умело повел дело. Он убедил президента, что решение необходимо принимать, «обсудив все доводы».[193] «Господин Сьюард, – сказал Линкольн, – вы, конечно, продолжайте готовить ответ, в котором, как я понимаю, будут представлены все причины, по которым их следует отпустить. Я тем временем попробую обосновать причины, по которым их не следует отпускать. А потом сопоставим позиции каждой из сторон».[194] Президент набросал черновик документа, в котором выражал свое нежелание поверить, что Великобритания сейчас «потребует категоричного ответа»; ему бы хотелось оставить вопрос открытым для обсуждения с тем, чтобы Соединенные Штаты могли изложить свою позицию, после чего передать вопрос на «дружеский арбитраж». Но если Великобритания не пожелает рассматривать конфликтную ситуацию и, выслушав доводы Соединенных Штатов, продолжит настаивать на освобождении Мэйсона и Слайделла, освобождение произойдет, и решение этого вопроса в дальнейшем будет служить прецедентом для обеих стран. Суть отношения президента выражена в его словах: «У нас так же, как в Великобритании, есть люди, ревностно заботящиеся о своих правах».[195] Очевидно, текст не показался ему соответствующим текущей ситуации, так что он не стал представлять его своему кабинету.
Результат подтверждается дневниковой записью Уильяма Г. Рассела от 20 декабря, подразумевающей, что Сьюард контролирует ситуацию.[196] Днем ранее Чарлз Элиот Нортон написал из Нью-Йорка Лоуэллу: «Очевидно, нет оснований опасаться войны как результата каких-то народных волнений или недостатка самообладания или благоразумия со стороны администрации. Для нас очень удачно, что Сьюард пользуется в обществе большим доверием. Он чувствует себя достаточно прочно, чтобы не проявлять вспыльчивость или прибегать к насилию».[197]
Заседание кабинета началось в 10 утра на Рождество; в тот момент за освобождение были, вероятно, только Сьюард и Блэр. Сьюард представил черновик своего ответа лорду Лайонсу, выражающее подчинение требованиям британцев. Приглашенный Самнер[198] зачитал письма Брайта и Гобдена, верных друзей Севера, в которых давался обзор общественного мнения в Англии, сопровождаемый советами, которые можно свести к словам Брайта: «Любой ценой вы не должны допустить, чтобы это дело переросло в войну с Англией».[199] Если бы спросили мнение самого Самнера, он, несомненно, горячо поддержал бы решение Сьюарда. Обсуждение шло до двух часов дня, после чего заседание прекратилось и было возобновлено на следующий день. Сьюард подчеркивал, что в заявлении британского правительства нет и оттенка «грубости».[200] Бэйтс, министр юстиции, выступил в его поддержку, заявив, что война с Англией обернется крахом,[201] но, как он позже записал в дневнике, «среди части членов кабинета и даже у самого президента оставались глубокие сомнения»[202] в необходимости отпускать южан. Впрочем, в итоге, с учетом того, что Уилкс действовал вопреки нашим прецедентам, в нарушение международного права, а также что невозможно позволить себе войну с Великобританией, все согласились с позицией Сьюарда и одобрили его ответ. Это произошло 26 декабря. В конце своего пространного послания к Лайонсу он написал, что персоны, о которых идет речь, «будут с охотой освобождены».[203] Дезавуирование самого поступка было принято как достаточное извинение.
Опасаясь народных волнений, Сьюард договорился с Лайонсом, что Мэйсон и Слайделл не сядут на борт английского судна в Бостоне. Американский буксирный пароход доставит их в Провинстаун, где их переправят на британский военный корабль, который тут же возьмет курс на Галифакс, откуда они уже попадут в Европу.
Когда Мэйсон и Слайделл покинули форт Уоррен, ни в Бостоне, ни в стране в целом не произошло никаких волнений. Бэйтс объяснял колебания президента и некоторых членов кабинета, не сразу поддержавших позицию Сьюарда, опасением вызвать «недовольство нашего народа, который может обвинить нас в трусливой покорности английской силе».[204] Они неправильно толковали общественные настроения. Сорок дней, которые прошли между известием о захвате Мэйсона и Слайделла и их освобождением, дали возможность трезво оценить ситуацию, и решение правительства оказалось «единодушно и глубоко поддержано всем народом».[205] Это, возможно, показывает, что если бы президент и госсекретарь сразу приняли то решение, к которому пришли впоследствии, они и тогда могли бы рассчитывать на поддержку нации. Быстрая и правильная реакция могла бы сделать последующую историю отношений между Англией и Севером совершенно иной. А так эпизод оставил трудно заживающую рану. Многие американцы считали, что их страна испытала унижение, будучи вынуждена подчиниться категорическому требованию. Эту позицию выразил Чейз на заседании кабинета министров. Поддержка «заключения, к которому пришел государственный секретарь, – сказал он, – для него как нож острый. Я бы пожертвовал всем, что имею, лишь бы не согласиться с освобождением этих людей».[206] В ходе решения вопроса и впоследствии обе стороны не понимали друг друга. За океаном господствовало мнение, что Север «решил устроить ссору с Англией».[207] С другой стороны, у нас было распространено убеждение, что Великобритания только и ищет предлога, чтобы поссориться с Соединенными Штатами. Даже среди тех, кто не придерживался столь крайних взглядов, превалировал дух суровой решимости. «Не могу поверить, – писал Нортон Лоуэллу, – что английское правительство хочет войны. Если так – они получат ее со всеми последствиями».[208] Взаимное непонимание сформировало в каждой стране убеждение, что в другой господствуют шовинисты. На самом деле существенное большинство граждан как в Англии, так и на Севере с радостью приняли мирное разрешение затруднения с «Трентом». Юг, напротив, испытал горькое разочарование.[209]
III
Назначение Саймона Кэмерона военным министром оказалось неудачным политическим решением президента. Оказавшись неспособным к ведению большой войны, он руководил своим министерством, словно это был политический механизм. У него было два компетентных подчиненных,[210] работавших эффективно, но Кэмерон оставил за собой (там, где прослеживается его вмешательство) непрерывный след казнокрадства. Контракты на огромные суммы неоднократно доставались его политическим сторонникам либо в качестве награды за прошлые заслуги, либо в предвкушении дальнейшего сотрудничества. Он покупал по заоблачным ценам, раздавал комиссионные, принимал некачественные товары. В начале осени президент оказался осведомлен обо всех недостатках своего министра и, несомненно, составил о нем свое мнение, изложенное в «частном документе, разговоре с президентом 2 октября 1861» и сохраненное Николаем: «Кэмерон крайне невежествен и невнимателен к текущим делам и вероятным результатам. Вреден для страны. Неспособен ни к организации дела, ни к разработке и осуществлению генеральных планов».[211] «Мы катимся к краху, – писал сенатор Граймс сенатору Фессендену, – с такой скоростью, с какой только может нести нас глупость, коррупция и колесо истории».[212] Подражая Фримонту, Кэмерон, стремясь отвлечь общественное внимание от своего неудачного руководства, попытался поднять волну антирабовладельческих настроений. Первого декабря в докладе президенту он сделал предложение раздать рабам оружие, зачислить их в солдаты и с этого момента считать свободными гражданами. Еще не представив этот доклад президенту, он разослал копии почтмейстерам всех крупных городов с указанием передать их прессе, как только президент огласит в конгрессе свое послание. Линкольн, узнав об этом поступке, распорядился немедленно отозвать все разосланные копии и исправить доклад в согласии с его собственной политикой в отношении рабства.[213]
11 января 1862 года президент направил Кэмерону лаконичную записку с извещением об освобождении его от должности военного министра и назначении послом в Россию. Для такой перемены было достаточно причин. Неэффективность руководства, убежденность страны в его коррумпированности, нарушение субординации в случае с докладом – все это вместе, несомненно, подтолкнуло президента к такому решению. Военным министром был назначен Эдвин М. Стэнтон – тот самый Стэнтон, который в частной корреспонденции летом 1861 года свободно писал о «болезненной тупости Линкольна» и бессилии его администрации. Он не был политиком и не обладал скрытным характером, поэтому, несомненно, в той же степени был откровенен в разговорах с друзьями и знакомыми в Вашингтоне, где тогда жил. Если бы Линкольн взял на себя труд прислушаться к вашингтонским сплетням, он мог бы узнать о себе много нелицеприятного, но даже если до него что-то и доходило, пока он раздумывал над назначением Стэнтона, это явно не имело никакого значения на фон